Четыре стихотворенія Крестьянина Ефима Ивановича ГРУЗДЕВА. ВЛАДИМІРЪ НА КЛЯЗЬМѢ. Типографія А. И. Новгородской. 19 0 2.
Ковровъ. Говорятъ: «Ковровъ бывало Былъ похоже на село», А теперь смотри, что стало, Какъ вездѣ все расцвѣло. Вотъ онъ съ западной сторонки... Видъ прекраснѣйшій его— Ненаглядная картина, Не спустилъ бы глазъ съ него! На горѣ онъ, какъ на блюдѣ, Подъ горой бѣжитъ рѣка, Это Клязьма льется въ Волгу, Къ ней сопутница Ока.
Вонъ четыре Божьихъ храма Среди улицъ и домовъ. Вонъ высокій домъ—Управа... Чѣмъ не городъ нашъ Ковровъ? Вонъ Бассеинъ на Московской Даетъ городу воды, А вонъ хлѣбные сараи, Вонъ торговые ряды. Чу!., свистокъ фабричный гдѣ-то Оглашаетъ мѣстный людъ. Не Треумовскій-ли это? Вонъ и сменьщики идутъ. Какъ Треумову «спасибо» Не сказать тысчи людей.— Кормитъ зиму онъ и лѣто Шумной фабрикой своей. Чу!., другой свистокъ игриво Грянулъ съ правой стороны, Гдѣ устроены надиво Мастерскіе отъ казны. Матерьяловъ тамъ обозы, Не бѣдна казна добромъ, Тамъ готовятъ паровозы, Только шумъ, и трескъ, и звонъ.
3 Вонъ не тамъ ли слитъ-сработанъ— Звуки басомъ подаетъ, По искрещенныемъ рейсамъ Ходитъ-бродитъ взадъ впередъ. *) То онъ встанетъ, то помчится, То вагонъ возметъ съ собой,— Пышетъ-дышетъ, какъ живой, Только дымъ надъ нимъ клубится! Не съ того ли только время, Какъ свистки стали свистать, Какъ съ души скатилось бремя И Ковровъ сталъ расцвѣтать? Ни тогда ли онъ проснулся, Свѣтъ увидѣлъ предъ собой. Къ дѣлу фронтомъ повернулся. Сталъ развитный, дѣловой? *) Дежурный паровозъ на станціи.
4 Посѣтитель Москвы. Я первый разъ въ Москвѣ... О, Боже!... удивленье! Какое украшенье— Подумаешь себѣ: Москва когда-то пала, Но ей судьба велѣла Встать, и она востала И снова зашумѣла. И разрослась широко. Селенья обхватила, Къ себѣ ихъ прикрѣпила. И слухъ о ней далеко. Слыхалъ и раньше я: „Какъ держитъ мать-земля Хоть тяжесть одного кремля".. Великая Москва! Какія зданія—громады, А храмы—высшей мѣры! Кто можетъ погасить лампады Православной нашей вѣры?
Я думаю: никто! Мнѣ горько вспомнить просто Какъ гибла отъ французовъ Москва, но имъ Кутузовъ За это отомстилъ: Онъ мало ихъ домой пустилъ. Кутузовъ билъ ихъ не одинъ. А всѣ на нихъ возстали: Мужикъ, купецъ и дворянинъ,— Всѣ варваровъ терзали! Наврядъ кому придется Теперь шутить Москвой, Кто врядъ ли насмѣется Надъ церковью святой! Россія стала велика. Славна, богата и сильна! Смотри, одна Москва На сколько изобильна... Здѣсь все. куда ни взглянешь. Все весело кругомъ, Но что-то меня тянетъ Обратно въ родной домъ.
6 Здѣсь нѣтъ такихъ избушекъ, Крестьянскаго житья, Какъ нашихъ деревушекъ, Въ которыхъ живу я. Здѣсь нѣтъ такой долины. Гдѣ звуки, блески косъ; Здѣсь нѣтъ такой равнины Пестрѣющихъ полосъ. Здѣсь не блестятъ серпами И не шумятъ снопомъ, И не стучатъ цѣнами Въ частую надъ гумномъ. Здѣсь не увидишь дыма Курящаго овина. Здѣсь не идутъ семьями Крестьяне босикомъ. Здѣсь не скрипятъ рыдваны Подъ сотнею сноповъ, И не стоятъ рядами Одѣнья у гумновъ... Мнѣ это все отрада... Люблю крестьянскій трудъ. Когда взойдутъ посѣвы,— Колышутся, цвѣтутъ.
7 Куда не кинешь взоры, Все Божья благодать, Пестрѣютъ какъ узоры,— Чего еще желать? Прощай Москва-столица, Мнѣ родина милѣй, Иду въ вагонъ садиться— Домой скорѣй, скорѣй! Старикъ. Хороша весна, красива. Хороша она, тепла. Расцвѣла и разукрасилась Подъ окномъ ветла. Подъ ветлою у избушки Бродитъ старичокъ, Бѣлъ, какъ снѣгъ, и дряхлъ и тощій— Бывшій рыбачекъ. Онъ любилъ въ былое время По рѣкѣ гулять, И въ свои клѣтчаты сѣти Рыбу загонять.
8 Я любилъ его дѣлишко, Онъ любилъ рѣку, Но пришлось разстаться съ нею Старцу—рыбаку. Онъ поникъ своей главою И двѣнадцать лѣтъ На рѣкѣ его съ сѣтями, Мокрыми, ужъ нѣтъ. Старость въ руки захватила... Пто же дѣлать съ ней? Волосъ бѣлымъ обрядила,— Власть своя у ней. Старика къ землѣ нагнула, Силы отняла, И ему не нужны стали Золото, хвала... Будетъ, пожилъ онъ на свѣтѣ Дѣвяносто лѣтъ, Много радости и горя Принялъ, нуждъ и бѣдъ. Пережилъ Царей не мало И различныхъ правъ. Онъ говаривалъ бывало: «Нынѣ новый нравъ».
9 « Нынѣ попросту ужъ стало « Невозможно говорить, « Стали ложь, обманъ въ почетѣ, « Стали все хитрить. Нынѣ совѣсть схоронили. Любятъ не отдать, Да товаръ какой дешевый Дорого продать. Нынѣ любятъ роскошь, славу, Любятъ жить легко, Честный трудъ отъ нѣжной кости Гонятъ далеко. А какъ мы бывало жили Въ кулакахъ господъ, Только имъ всегда служили... Вотъ макъ было. вотъ... За пустой проступокъ плевый Скажетъ: «приходи На конюшню, сударь, завтра»... *) А ужъ тамъ гляди... *) На конюшняхъ наказывали плетьми .
10 Дай Богъ царствія на небѣ Батюшкѣ Царю,— Александру—свѣтъ Второму,— Засвѣтилъ зорю! Свѣтлую для насъ „свободу*4. И тогда-то вдругъ Отлетѣла власть отъ воли Точно цѣпь отъ рукъ. Поднялася жизнь высоко, Какъ изъ ада въ рай, Стали мы себѣ работать, Барина не знай. И хорошіе то были Господа тогда, Только въ «барщинахъ» сосѣднихъ, А у насъ—бѣда!... Вотъ увидѣлъ дѣдъ идущихъ Школьниковъ толпой, Тяжело вздохнулъ и шепчетъ: «Былъ и я такой!
Но не такъ я былъ остриженъ И не такъ одѣтъ, Какъ-то все ужъ измѣнилось.— Сталъ ужъ новый свѣтъ. Грамотѣевъ вѣдь въ деревнѣ Не было, ей ей! А теперь настало время— Каждый грамотѣй». Такъ воркуетъ самъ съ собою Дряхлый старичокъ, Девяносто лѣтъ проживши,— Бывшій рыбачокъ. Онъ хранитъ одну до смерти Моду старины,— Носитъ валяную шляпу Въ шесть вершковъ длины. А встрѣчается съ кѣмъ-либо. Скинетъ ее онъ И стариннымъ обычаемъ Низменный поклонъ.
1 2 Нынѣ шляпъ такихъ ужъ нѣту, Шляпы другой планъ, Но отъ этихъ шляпъ поклоновъ Не увидѣть намъ. Нынѣ горды эти шляпы, Нынѣ новый свѣтъ! Старины ужъ той родимой Заметалъ и слѣдъ.
13 Лѣнь и нужда. Мужичекъ-ловчакъ съ нуждою Лѣтъ пятнадцать воевалъ, Наконецъ разсчетъ съ бѣдою: Онъ нужду совсѣмъ прогналъ. И пошла нужда шататься По селу, искать пріютъ. Гдѣ ни ткнется, все отдастся, Все вездѣ тяжелый трудъ. Подошла къ однимъ воротамъ, Но нейдетъ она туда,— Изъ воротъ запахло потомъ, Тутъ сейчасъ всѣ отъ труда. «Фу, помрешь, нужда сказала, Здѣсь сейчасъ такъ ужъ невмочь», Зачихала, заплевала, И пошла отъ дома прочь. На краю избушку снѣгомъ, Нѣтъ доступа, занесло. Тутъ нужда къ окну прильнула, Поглядѣла сквозь стекло.
и Тамъ лежитъ лѣнь растяняся Пяту зиму на печи, Только дѣла, что вертяся Чиститъ, свѣтлитъ кирпичи. Къ ней сосѣди приходили О добычѣ говорили, А лѣнь скажетъ имъ одно: «Охъ, ужъ очень холодно!» Наконецъ ей кто-то шепчетъ: „Долежалась до бѣды! Завтра сядешь съ коркой хлѣба Предъ нуждою у воды.*4 Такъ и вышло. Утромъ рано Въ домъ нужда къ нему вошла, Лѣнь за шиворотъ схватила, Съ печи прочь поволокла. Лѣнь уперлась объ „казенку,4 *) Ей не хочется слѣзать. Но ужъ поздно: нѣтъ опоры, Чтобъ съ нуждою совладать. *) За воротокъ рубашки .
15 Впереди нужда на лавкѣ, Разъ усѣлась за столомъ. И смѣется, скалитъ зубы. Какъ съ суровыемъ лицомъ. Лѣнь предъ нею позѣваетъ, Потягается, сапитъ, Кафтанишко надѣваетъ, Чуя холодъ, и кряхтитъ. й на столъ поставя воду, Хлѣбъ кунаетъ и жуетъ. Будетъ хлѣбъ не хуже меду, Если голодъ проберетъ. И послѣдній разъ на печку Поглядѣла и пошла Вонъ изъ дома—ѣхать въ „сѣчку" У купца возить дрова. А въ дому съ тѣхъ поръ до нынѣ Впереди сидитъ нужда,— Передъ ней бываютъ часто Корки хлѣба и вода.
Ей! лиха бѣда забраться Къ лѣни гладкой въ праздный домъ. А изъ дома ее долго, Долго надо гнать коломъ!.. 1902 г. Ефимъ Г р у з д е в ъ .
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4