и прокламаций, фигурирующих в деле,—к которому я привлечен,—в качестве вещественных доказательств, потому что убеждения, проводимые в этих брошюрах и прокламациях, совершенно противоречат не только моим убеждениям, но и нравственным принципам, изложенным отчасти и моей рукописи. С особенным основанием я могу это сказать относительно той из предъявленных мне прокламаций, с которою я успел познакомиться во время допроса, имен о той, которая возбуждает рабочих к беспорядкам и стачке во время холерной эпидемии; относительно этой прокламации в самомпервом моем показании я писал, что „содержание ее возбуждает во мне глубокое нравственное отвращение4, теперь же, наосновании моих взглядов, изложенных в рукописи, я могу на достаточных основаниях доказать невозможность не только прямогораспространения мною, но ираспространения с ведома моего таких прокламации, об одной из которых я сейчас говорю44)". Когда отпало обвинение относительно составления и распространения прокламаций, в вину Н. Е. была поставлена его рукопись. Условия заключения во Владимирской губернской тюрьме была не из легких и это сразу же почувствовал Н. Е. Через неделю после ареста (17 (29) сентября) он писал прокурору: „Имею честь просить Вас разрешить мне получить с почты издание Министерства финансов „Вестник финансов, промышленности и торговли" и иметь в камере письменные принадлежности для литературной работы. А также имею честь просить Вас распорядиться, чтобы тюремная администрация выпускала меня ежедневно на прогулку. Лишение прогулки и отсутствие в камере необходимых принадлежностей делают заключение слишком жестоким, вопреки инструкции главного тюремного управления о содержании под стражей политических арестантов в продолжении предварительного следствия. Неимение свободных надзирателей, чем мотивирует 4) Архив прокурора Владим. окружного суда за 1892 г., дело № 6, стр. 31. 3* 35
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4