аппетитом, как один из наших говорит: «Забабашкин, схватил швабру —и полы подмёл!» Я швабру, конечно, взял, но говорю: «Тебе, Клыпин, надо врачом работать: сразу бы полбольницы на ноги поставил своей трудотерапией!» 143. Погода была самая камчатская —мело так, что в трёх шагах ничего не было видно. Но в расписании стояли стрельбы. И каждый из нас сделал по три одиночных выстрела из автомата —туда, в самое сердце пурги. В следующий раз участь стрелять мне выпала уже в роте. Почему-то прапорщик повёл меня на это дело одного. Погода была, как на заказ: мороз и солнце. Я увидел где-то вдали мишени и понял, что ни жизнь в них не попаду. Предчувствие не обмануло: не попал. Прапорщик попытался меня пристыдить, мол, видела бы это твоя девушка!.. А я подумал: солнце, заснеженное поле, гряда камчатских вулканов на горизонте... Моя девушка была бы счастлива всё это увидеть. 144. После принятия присяги меня направили служить в ремонтную роту. Это было не самое худшее место в полку. В танковых батальонах для молодых устраивались «ночные вождения»: носом в табуретку и: «р-р-р-р!..» по казарме. Там ещё двухметровый майор Рева лёхи ставил (лёха —это такой особый удар средним пальцем в лоб) так, что человек сразу летел в сугроб. А у нас ничего подобного не было. Разве что после отбоя тебя заставляли мыть полы. И то до этого дошло не сразу. Когда я пришел в роту из «карантина» в единственном числе, меня вообще не трогали. В Армии самое непривычное в первое время —твоё окружение. Здесь твой главный враг —не командир и даже не прапорщик, а ровесник, который спит с тобою рядом, ест за одним столом, который ничем от тебя не отличается, кроме одного обстоятельства: он пришёл в 89
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4