маться со стула, но в последний момент махнул рукой и написал в моём воинском билете: «Старший мастер по ремонту артвооружения». 141. Но чем хороша наша Армия: она знает, до каких пор можно привирать. Потому что когда во Владимире я пришёл вставать на учёт в военкомат, старлей, прищурившись, спросил: «Ты что, и вправду —мастер по этому вооружению?» Я вновь честно признался, что нет. «А чем занимался?» «Да так, всё больше по писарской части». Тогда старлей, зачеркнув набоковское одностишие, сверху написал «Писарь штабной службы». 142. Перво-наперво мы стали учиться заправлять койки. О, это высокое искусство, чтобы ни единой морщинки и подушка кирпичиком. Потом шла подшивка подворотничков, правильная намотка портянок, чистка сапог, стрижка наголо... Занимались с нами сержанты, а называлось всё это — «карантин». Когда вначале нас было пятеро, то особо не кантовали, а как дошло до 30 —стали гонять по полной программе. На Камчатке главная беда —влажность. Даже маленькая ранка долго не заживает —гноится. А тут ещё горло у меня заболело, да так сильно, что голос пропал. Пошёл в медчасть: мол, скоро присяга, а я обезголосил. «Ничего, —говорят, —и без голоса примешь». Но помазали, конечно, мои гланды пару раз какой-то вонючей гадостью. И —прошло! ВАрмии вообще лечат —будь здоров (оцени-ка, читатель, афоризм!) Я однажды уже в ремроте заболел: температура 39, всё тело ломит... Положили в изолятор. Вечером вместо ужина принесли целую горсть таблеток: ешь! Съел. Утром просыпаюсь: чувствую — здоров. Практически. Иду в столовую, потому что проголодался. Атам моя рота —в наряде. И только я поел с 88
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4