Краковский поехал и стал жить. Для начала новой жизни он решил в писательской организации устроить раскол. Надо сказать, что на следующий же день после августовской то ли революции, то ли контрреволюции либерально настроенные писатели быстренько создали свой союз. Он даже поначалу и названия не имел, так, —«Апрель» (это чтоб не подумали, что «Октябрь»). Вот Краковский и решил воспользоваться моментом — примкнуть к этому «Апрелю». Но одному было скучно, и он сагитировал ещё троих: Янковского, Зрелова и Ахметова. Ахметов через три года умер. Зрелов покружил вокруг Краковского месяца три и вернулся обратно. Старик Янковский —лагерник со стажем, поэтому долго не признавался, где он. Только когда однажды Акулинин припёр его к стенке (припёр, а не поставил —почувствуйте разницу, читатель), мол, Валерий Юрьевич, вы вообще в каком союзе-то? Только тогда Янковский признался, что он —апрелевский. Короче, Краковскому срочно нужны были кадры. На подходе был Гаврилов: у него в тех же «Золотых воротах» «Старуха и дурачок» вышла даже раньше моей «Тени». Кантов ещё маячил. Я понимал, что мне будет сделано предложение. И знал, что не приму его. Я уже писал про своё отношение к новой ельцинско-гайдаровской власти. И чувствовал: вступить в союз Краковского —как Ельцину присягнуть. И звонок раздался. Правда, звонил не сам Лазарич, а Толя Гаврилов —по поручению. Я сказал: нет. Они, конечно, подумали, что это из этических соображений: не хочу Акулинина подводить, который для меня столько сделал. Им даже в голову не приходило, что из-за идеологических. Уже в октябре 92-го меня приняли в Союз писателей России. 283. Они ввалились в кафе «Чеширский кот» на Б. Нижегородской из холодного мартовского вечера 93-го: Сте179
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4