ные люди поставлены к стенке: Бухарин, Тухачевский, Блюхер!.. Филинов даёт на несколько дней «Архипелаг ГУЛАГ», изданный в Париже. Понимаю, что за это уже не посадят, и всё-таки говорю: «Ты мне ничего не давал, я ничего от тебя не брал...» Читаю —волосы на голове шевелятся: вот она, правда! А ведь уже лет через 5-7 —не шевелятся. Т.е. шевелятся, но по другому поводу. Может, Бродскому «ворюги и милей кровопийц», но мне все эти Гайдары с Чубайсами отвратительны. Хожу на митинги с красными флагами в кожаном германском пальто с отцовского плеча, на меня косятся, явно не признавая за своего. И совершено справедливо, потому что я всё больше и больше начинаю точить зубы на их Ильича, устроившего вместе с Троцким и Свердловым «красный террор», а говоря проще —геноцид русского народа. «Огонёк» уже позабыт и позаброшен: в моих руках появляются книги Мельгунова и митрополита Иоанна. Но тут я опять забегаю вперёд. 261. В октябре 87-го проходит пленум ЦК, на котором Ельцин впервые о себе заявляет, критикуя политику Горбачёва и выступая против медленных темпов перестройки. Этого выступления никто не читал (гласность ещё только набирала свою безумную силу), поэтому в народе сразу начал складываться романтический облик ЕБНа. В ЦК началась заваруха. Ельцин, то ли совершая попытку самоубийства, то ли имитируя её, попадает с сердечным приступом в больницу. Оттуда его везут на пленум Московского горкома, где он ползает в ногах и просит прощения. Ельцина освобождают от должности первого по Москве, даже хотят отправить послом в Африку, но не решаются. Зато назначают первым заместителем председателя Госстроя. Летом 88-го Ельцин уже бодро выступает на XIX партконференции и просит его полностью реабилитировать: мол, жизнь показала его правоту. На что Лигачёв говорит свои крылатые слова: «Борис, ты не прав!» 161
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4