и чернильной ручкой вписано: «Табун кровавых лошадей». Вконце рукописи стоит дата: 5.80 — 12.81. Зачем, —спросите, —Шарыпову понадобился 25-й год? А затем, —отвечу, —что под белогрудым он подразумевал поэта Есенина, который повесился. А тут — клопы. Нехорошо, конечно раскрывать творческую кухню классика. Но —хочется. 217. У меня и рукопись «Штанов» есть —с названием «Ноктюрн» и началом: «Мне не спалось...», над которым ручкой вписано уже на века: «В ночь с пятого на десятое...». Как-то Саша зашёл ко мне: ему потребовалась моя пишущая машинка «Оптима» с аккуратным мелким шрифтом. Усевшись за машинку и достав бланки областного театра кукол, он уже хотел приступить к работе, но я догадливо подложил ему копирку, чтобы уж —в двух экземплярах. Так в моём архиве появился «Илья Муромец» с автографом: «В. Забабашкину от автора с уважением, любовью и благодарностью. 8.6.1981». 218. Спросите: откуда у Шарыпова театральные бланки? От Рычкова —главного кукольного режиссёра тех лет. С Рычковым нас свёл Краковский. Мы стали ходить в его марионеточный театр, тем паче, что там появились тюзовские спектакли, первым среди которых стало «Горе от ума». Совсем молоденькие Чацкий с Молчалиным носились по сцене, а режиссёр вдохновенно потирал руки: наконец-то 19-летних играют 19-летние. Но мы-то все сходили в театр и —по домам, а Шарыпов сошёлся с Рычковым и имел с ним длительные беседы. Итогом этих бесед стала пьеса «Охламоны и анахореты», в которую Саша включил стихи всех своих литературных друзей. Правда, пьеса оказалась написанной, когда Рычкова в кукольном театре уже и в помине не было. Пришлось молодому авто131
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4