ро поужинаешь дома, свитерок латаный-перелатанный норвежский наденешь и бегом к своим. А собирались где: в домишке деревянном —разве что не на курьих ножках. Крыльцо прогнившее, лестница скрипучая, лампочку у входа постоянно выворачивали... Образно говоря, первые шаги в большую литературу давались нам с большим трудом. Но это в прямом смысле, а в переносном —несмотря ни на что —занятия свои мы никогда не переносили. Влюбую погоду: сгрудимся вокруг печурки и анекдо... стихи начинаем читать...» Тогда только что вышел и был нами прочитан «Алмазный мой венец» Катаева. С его лёгкой руки я тоже дал своим студийным персонажам клички. «Неуловимый. Очень обязательный человек: если его где-то ждали —обязательно не приходил. Или наоборот: если не ждали —являлся минута в минуту. Постоянно видоизменялся: то отращивал бороду, то сбривал, то критиковал Вергилия, то превозносил Вилм Липатова, то писал по 5 стихотворений в день, то по 10 за ночь... Муза, которая его курировала, в результате всех этих метаморфоз переставала узнавать Неуловимого и здороваться с ним. Одно время увлёкся писанием гекзаметров с такими длинными строчками, что те, не умещаясь на листе бумаги, продолжались на столе. К сожалению, до сих пор не обнаружен рабочий стол писателя, и мы не имеем возможности прочитать эти шедевры. Зато найден стул Неуловимого, ножки которого стёрты до половины, сиденье —полностью. Так и хочется сказать молодым авторам: «Вот —глядите!..» «Кентавр. Хотя его можно было и сфинксом назвать. Поэт-загадка. Платонический философ. Любил повторять: Поэт поэтому поэт, Что не поэтом быть не может. Однажды, когда разговор зашёл о природе и человеке, воскликнул: «А чем, в сущности, я отличаюсь от камня? Чем, в сущности, я отличаюсь от облака, от луча, от клёна, от дуба?..» «А ведь, пожалуй, ничем», —согласились мы. 124
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4