выхода, как в раме. Вся —в белоснежном платье невесты. Подбегаю, подаю руку, чтобы помочь выйти. Но её рука в ответ цепко хватает мою кисть и дёргает на себя. Я, как мячик, подскакиваю на вагонную площадку и оказываюсь в объятиях. И вдруг замечаю, что мы начинаемся двигаться вглубь вагона, а сам вагон трогается с места: «Куда, зачем?..» —бормочу я. Вот уже открывается дверь купе, и я вижу того самого капитана, который вёз меня на Камчатку. И вдруг ощущаю под пальцами вместо нежного подвенечного шёлка грубую ткань солдатского х/б и с ужасом вижу, что на той, которая меня встречала, уже не подвенечное платье, а гимнастерка с погонами сержанта. «Что это?!...» —кричу я. —Куда вы меня везёте?» «В Брест! —улыбается капитан. —Ты его не любил, а придётся... Придётся послужить ещё годик!». А усатый сержант при этих словах начинает хохотать мне прямо в ухо... 205. Надо мной стоит милиционер и трясёт за плечо: «Гражданин, вы тут свои письма рассорили. Подберите, а то непорядок!..» И вправду: письма, которые я читал всё это время, —рассыпаны по полу. Я бросаюсь их собирать, а собрав в охапку, выскакиваю на свежий воздух. Так это был сон!.. 206. Готовлю на Студии выпуск стенгазеты. Её стержнем должны стать воспоминания некоего Андора Радарова, старейшего прозаика, поэта и критика, освещающего тёмные места своей литературной молодости. Выглядело это, примерно, так: «Давно это было: лет сорок, а то и больше тому назад. Это потом я взял себе псевдоним Андор Радаров, а тогда меня звали иначе. Тогда меня звали... Забыл... Но это неважно. Вам моя тогдашняя фамилия всё равно ничего не скажет. Важнее другое. Вот сейчас, к примеру, время одно, а тогда было совсем-совсем другое. Бывало, наско123
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4