ром, в мою сторону почти не глядела. Оказывается, я ей не понравился ещё на берегу, когда мы как-то прошлись вдвоём по астраханским улочкам: слишком умным и начитанным показался. Грибоедов подобный случай назвал горем от ума. Но испытания сближают. Мы и в лодке одной плыли, и дежурили вместе у костра, и в непогоду, вымокшие до нитки, сворачивали лагерь и загружались на спасительный катер... И все-таки кончилось всё ссорой. Уже в последний день плавания Люба залезла в палатку к своему наставнику и устроила там кутерьму: смех с визгом. Одна дамочка покосилась на меня с интересом, мол, как я прореагирую на такое. Я и прореагировал: выругался по-камчатски и ушёл, не дожидаясь конца спектакля. Любе, конечно, донесли. Она обиделась, и больше мы друг к другу не подходили. 201. Вы заметили: я нигде не описываю красот природы. Хотя порой они и радовали мой взор: и на Клязьме, и на Волге, и на Чёрном море... Считается, что писатель просто обязан быть пейзажистом. И если его герои плывут на лодке —сравнить цвет июньских небес с глазами сидящей на корме спутницы, а крики речных чаек — со скрипом уключин. А если он описывает плавание в дельту Волги, то как он может обойти стороной «Долину лотосов». Даже если он туда и не доплыл, даже если все воспоминания поглотил склероз, всё равно —ему что, трудно написать: «...и мы оказались в земном раю! Это была целая плантация лотосов —священных цветов Востока. Их высота достигала двух метров, а благоухание, висевшее в воздухе, казалось таким плотным, что хотелось отрезать от него кусок и положить в рюкзак —на память». Разве трудно было так написать? —спросите вы меня. Отвечу: —Легко. Гораздо трудней писать прозу так, как пишу её я. 121
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4