b000002542

же опиума. Ж д а ть не могу, жить не могу, не хочу... Анатолий, ну что 'же ты молчишь? Что с тобою?» Она чувствовала, как накипели и разом покатились слезы,—• можно, никто не видит. Сколько их накопилось уже, а все не даешь им выхода. Где? В школе — немыслимо, до- ма — тоже нельзя. Лейтесь, едкие, горькие, может, и легче станет... Тягостно заныло сердце, и заплакала она, застонала тихонько, а голова кружится, и тошнота под- ступает. Опиум ли, одиночество ли женское одурманило, только ослабли колени, и осела, опустилась на землю Антонина Михайловна, на изломанные жесгкие стебли... Солнце стояло уже высоко, когда несколько рук под- хватили ее, подняли с земли. Конечно, это они, ее пи- томцы. Ох, как стыдно. — Я говорила — нельзя, когда солнце, — испуганно бормотала Светлана. — Мы ва.с проводим. — Ничего, ничего, сейчас пройдет. «Сколько раз еще придется повторять сквозь слезы эти бодрые, еле выговоренные слова?!» В сентябре провожали в армию Ко- стю Дождикова и Матвея Махотки- ПРОВОДЫ „ на — весь двадцать^шесгои год. Тог- да же появился новый директор. На протезе, с палочкой, глядит кротко, голос негромкий. Сразу угадывался человек душевный и мягкий. И, долж- но быть, он сам сознавал это, считал непростительной слабостыо, а с провинившимися учениками разговаривал сухо, с подчеркнутой суровостью. — Наконец-то сброшу с себя все руководящие обя- занности, — вздохнула Тоня. — Не выйдет! Мне ученики много о вас насплетни- чали, — улыбнулся директор. — Я спросил их: «Ну, хлопцы, говорите по правде, какие у вас учителя?» — «Если по правде, — огвечают, — то у нас только и есть Антонина Михайловна». — А если совсем по правде, то вы знали бы, что такой завуч, как я, вас не устроит. — Знаю, знаю. Таким, как вы, трудно. Вы хотите всех ребят держать вочт так — он растопырил руки, — а их надо держать вот так, — и крепко сжал пальцы в кулак.