b000002542

з л а я его половина, вертелась возле евоих тюков и жда- ла, когда кто другой внесет их в вагон. И состояла оН'а из тех, что расхватывали казенные простынп, лекарства, чехлы — все, что попадало иод руку, п паковалп в узлы. Сколько она перетаскала сейчас э т и х узлов? Тоня вдруг обмякла, усталость сломпла. Болели плечи, колени дрожали. Неоось, глядят и думают: «Нус- кай, дура, вкалывает». Она тут же опустилась на теплую платформу, рядом с девчатами, которые тоже выбились из сил. Отдых не освежал. Мутило от сознания, что вот сей- час самым бесстыдным о&разом- эксплуатировали ее эн- тузиазм. Ьыло: таскали раненых, уставали еще больше, но какою сладкою была усталость! А сейчас тошно. Во имя чего старалась? Темнело. Нлатформа остывала под ее телом. А поезд все не отправляли. Зря спешили... Как все-таки можно исказить и оиошлить все высокое и прекрасное, напри- мер, труд сообша, если приноровить его для личных, низ- менных целей! Ьарахольщики, тюковладельцьг тоже учились в шко- ле, читали про Павку Корчагина и, наверно, «Педагоги- ческую поэму»... Все это отскакивало от них, что ли? Гіроснулась затемно. Началась посадка. Поехали... Ее знобило и лихорадило. Наутро почувствовала, что не подняться. В вагоне . стоял непрерывный гомон и гул: человек шестьдесят обоего пола и всякого возраста. Сей- час Тоня не различала отдельных людей, они возникали в ее сознании лишь как представители д о б р о й или з л о й половины. Кто-то. из д о б р о й сунул ей под мышку градусник. «Сорок и одна» — услышала глухо, издалека. Еще кто-то д о б р ы й поил ее сЛадким чаем. — Надо заявить и высадить, — шипела злая полови- на. — Может, у нее тиф. — Никакого тифа. Воспаление легких, — возражала половина добрая. А вот шепот: — Послушай, у меня есть стрептоцид, белый и крас- ный. Больше ни у кого. Хочешь, променяю на твой ме- Дальон? Иначе тебе не выжить... Тоня даже голову приподняла и ладоныо закрыла потную грудь.