b000002491

— Вы на мою кривину смотрите? —спросил он. — Это журавль выклюнул. Так вот случилось — с войны пришел целым и невреди- мым, а дома глаз потерял. И смех и грех. Бабы нашинские задраз- нили. Что с ними поделаешь? Сплоховал я тогда, случай на охоте вышел. Неаккуратно подошел кподраненномужуравлю, стал брать, да не поберегся. Тут он меня и долбанул. Одноглазый сверху вниз провел рукой по повязке. — Ах ты, нечистый дух! Ну да ладно! Охотнику левый глаз ни к чему, все равно, когда целишься, зажмуриваешь... От его простодушной шутки сразу стало как-то хорошо и уют- но у этого случайного костра, словно сделались мы вдруг родными и близкими этим людям, встреченным нами в поздний час на бе- регу глухой Бужи. На сердце у каждого потеплело. — Поохотиться, значит, приехали? — сказал Одноглазый, огля- дывая наши ружья, охотничьи доспехи и собаку. —Хорошее дело. Охота веку прибавляет. Ночь была тихой, безветренной, звездное небо без конца и края раскинулось над Мещерой. Огромные сосны-семенники стояли на бугре не шелохнувшись, точно прислушиваясь к тишине, и пла- мя костра по временам причудливо освещало их красновато-жел- тые, замшелые снизу стволы. Слева от нас, за густым ракитником, текла Бужа, русло ее лишь угадывалось в темноте. Тут она делала поворот, ныряла в чащу и вдруг скрывалась из глаз. На другом берегу ее, кругом и обрыви- стом, — я знал это, — нависли над омутом подмытые половодьем дубы. Они еще цепко, изо всех сил, держались корнями за почву, но дни дубов-несчастливцев были сочтены. Пряно пахло ольхой, увядающими травами, багульником, сырой бодягой. И вся обстановка теплой ночи —мерцание звезд, и тихое лесное безмолвие, столь редкое в конце лета, и легкий треск сучьев, фырканье лошади, и острые запахи трав, смешанные с горькова- тым дымом костра, — смутно волновала, будила дремавшие чув- ства, вызывала дорогие сердцу воспоминания. Немало тут, наверное, произошло всяких историй,— сказал я, присаживаясь к костру. Не, не было, —угрюмо ответил человек в соломенной шляпе, назвавшийся бухгалтером Кирюхиным. — Давно когда-то, может, что и было, а теперь нет ничего. Скука одна, обыденка треклятая. Не скажите. Это только так думается, что все было до нас, — произнес молчавший до того Перегудов, покосившись на шляпу,