b000002491

В комнате не было ничего лишнего, нельзя было заметить ни од- ной кричащей и безвкусной вещи, сколь-нибудь раздражающей ме- лочишки, которая одна способна надолго испортить настроение. Очевидно, Александра Николаевна жила в гордом, хотя, может быть, и не очень счастливом одиночестве, но об этом мы спросить не посмели. Да разве за несколько мимолетных минут возможно сразу охватить всю невообразимо сложную человеческую жизнь? Борисова налила нам чаю, села за стол и стала рассказывать: — Я в те годы была комсомолкой. Толю Молькова помню хоро- шо. Боря, наверное, учился позднее. А Павлушины стихи до сих пор сохранились в памяти. И она неожиданно звонко и легко продекламировала: Песня, песня, сладостная ноша, Пусть меня ругают и бранят, — Но с тобою я такой хороший И, пожалуй, горячей огня. Мужчины дружно зааплодировали, а Кениг, смущенный, с удив- лением произнес: — Вот память... Глядя на хозяйку в эти минуты, я еще раз подумал о великих достоинствах коммуны, о которых рассказывали в свое время мои седовласые спутники. Александра Николаевна была словно олицетворением коммуны, ее поэтическим образом. Если бы ко- гда-нибудь понадобился символический портрет матери-коммуны, его надо было бы писать с Борисовой. А хозяйка смотрела с улыбкой на нечаянных гостей просвет- ленными глазами и не могла наглядеться. Как вы постарели, дорогие мои ребята! — с искренним огор- чением заключила Шура и поспешила в кухню за чайником. Она по- том добавила, что бывших коммунаров здесь помнят и уважают. Когда мы собрались уходить и стали прощаться, Борисова за- волновалась и загрустила. Нам тоже было невесело. Давайте я вас поцелую, дорогие мои странники! Как славно, что вы приехали! И, не дожидаясь согласия, она бережно и крепко обняла каждо- го и сердечно поцеловала. Заодно с ними и меня. Этим Александра Николаевна как бы связала меня со своей дорогой коммуной еще одной незримой нитью. Обменялись адресами. Мольков аккуратно занес в блокнот «ко- ординаты» Шуры Борисовой и заверил ее: