b000002491

Я считал, что можно писать только об этом. По-моему это было весомо, загадочно, звучно, привлекательно. И стоило того, чтобы на него тратить усилия и бумагу. Я надеялся, что людям будет ин- тересно читать об этом, потому что самого меня в те годы интере- совали не семеновские луга и леса, не березовые рощи и тихие ру- чьи, а именно африканские джунгли, полные хищных зверей, львов и леопардов, райских птиц и розовых фламинго. Меня занимали реки, где водились крокодилы, прельщали прерии, саванны и пам- пасы —места пастбищ носорогов, оленей, зебр и жирафов. Правда, я не мог бы тогда отличить пампасы от папуаса, а саванну от ван- ны, но все равно смело писал об этом. Меня влекли приключения, покоряли сердце смелые люди и их отважные поступки. Мной ов- ладела идея защиты бедных. Ведь я сам был, хоть и мальчишка, но такой же бедняк. У меня были свои «кровожадные плантаторы», вроде Семки косого — березовского кулака- скотника, для которо- го мы с отцом всю зиму пилили дрова. Когда я набрался храбрости и приступил к сочинению романа «Вджунглях Африки», пришлось задуматься: как писать. Я вспомнил о «Голубом карбункуле» Конан-Дойля, пробовал сам писать в таком стиле. Перечитал первые страницы —не понравилось. Не по силам был мне и изысканный литературный слог, многого я не знал, но по- нимал слабым своим умишком, что содержание моего романа под ту манеру не подходит. Словно сдерживал меня этот изящный стиль, как узда сдерживает коня, когда он, резвый, просит ходу. Пытался писать под «Князя Серебряного» —тоже ничего не по- лучилось. Не та закваска в нем была. И этот стиль мне как бы руки связывал. А пут я тогда, как и все мальчишки, не терпел никаких. Во мне было «семь пудов» всякого своеволия. Но надо было писать, а как именно — я не знал. Перепробовал еще два-три стиля, так и ЭДак их примерял, — не годятся. Пришлось их отбросить. Тогда махнул я на все рукой и решил писать по-своему, как выйдет, как ДУша подскажет. Выло какое-то самолюбие, что ли, а может быть это была гордость, которая звала к самостоятельности. «Ладно, — думал я, что-нибудь да получится, как ни напишу. Буду стро- чить и все тут. Ведь никто не осудит. Не для кого-нибудь — для себя стараюсь». И я начал писать по-своему, ни на кого не огляды- ваясь, писать на «разговорный манер», как определил я тогда свой, по-мальчишески вольный, писательский стиль — взъерошенный, словно скачущий. И, конечно, в нем было много неумышленного, оессознательного подражания всем, кого я знал.