b000002491

ПОДАЙТЕ ХЛЕБУШКА В 1921 году мы возвращались из Сибири на Родину. Шестьдесят восьмой день наш обоз двигался на запад, по на- правлению к Уральскому хребту. Как ни экономна была мать, сколько ни старалась она растянуть подолыне скудные припасы, настал день, когда все продукты, взя- тые в дорогу, кончились, и есть стало нечего. Мы и так давно уже перебивались с пуговки на петельку, — всю весну были на поднож- ном корму: питались то щавелем, то ягодами, то зайцем, попавшим в силок, то утиными яйцами, что удавалось нам отыскивать в боло- тах и камышах, то рыбой, случайно пойманной в реке или глухом озеришке. Хлеба у нас давно не осталось ни крошки. А продавать и менять было уже нечего. Помню, как мать подошла к нам тихая, седая, со следами слез на щеках, виновато посмотрела на нас с Ванюшкой и заговорила незнакомым дотоле голосом: «Есть у нас больше нечего. Придется у добрых людей хлебца просить. Сходите в село, вы маленькие, вам подадут. Пожалеют горьких сирот, корочкой поделятся...» Она по очереди через плечо надела мне и Ванюшке холщовые сумки, похожие на те, с которыми мы ходили в школу, сшитые, ве- роятно, минувшей ночью, обняла нас, поцеловала и, все еще сдер- живаясь от слез, проводила до тропочки, что вела к селу. Тут она остановилась. Хотела что-то сказать и не могла. Утерла концом платка глаза, легонько толкнула меня рукой в спину, потрепала по плечу Ванюшку, через силу прошептала: — Ступайте с богом! И пошли мы с братом «в кусочки». Он —по одной стороне сель- ской улицы, я — по другой. Подошел я к первому дому. С минуту постоял в нерешительно- сти. Потом неумело и робко постучал в страшное чужое крыльцо. На стук вышла женщина. — Чего тебе? Я молчал. Но мой грустный взгляд, голодный блеск глаз, живо- писный наряд, босые ноги, белая холщовая сумка, свисавшая ниже колен, очевидно, были красноречивее слов. — Поесть хочешь? Погоди, я сейчас.