b000002491

— Есть. — Тогда убей бабу-ягу. Трехлетняя Ирочка прибавила: — И бубуку, и волка. Дети не любили неопределенных ответов, не терпели отказов и недомолвок. Надо было соглашаться. И дедушка, любуясь вну- ками и все шире улыбаясь, пообещал: —Ладно, сделаю. Про себя же он думал: «Милые вы мои птенчики! Теперь уже больше не смогу за вас заступиться». Вошла Галя и попросила детей: — Вы дедушку не тормошите. Он болеет. — Пусть они немного поиграют, — сказал отец. Дети еще побегали по дедушкиной комнате, посмотрели разно- цветные пузырьки с лекарствами, пощипали цветок, побаловались светлым термометром и зеленой грелкой с рыбками на лицевой сто- роне. В честь приезда им даже разрешили немножко постукать кла- вишами пишущей машинки. Раньше это было для них под строгим запретом. Затем Костя и Ирочка послушно ушли с матерью. Гурин глубоко вздохнул. Свершилось все главное, о чем ему в жизни мечталось. Теперь можно и на покой. «Прощайте, дети! — шептал он .— Прощай, Ваня!» Ему хотелось задержать время, каким-то образом приостано- вить увяданье природы, воспротивиться своему угасанию, отодви- нуть неумолимую старость. Но он всё отчетливее понимал, что это невозможно. А осенние скрипки всё пели, всё вели словно бы нескончаемый реквием. Звуки их тонких струн раздавались чисто и ясно, и ве- рилось, что управляет ими, очевидно, опытный дирижер, может быть, сам маститый композитор, автор задушевной музыки, кото- рая может все. Молодой, думалось ему, не смог бы создать такую волшебную музыку. Шли своим чередом долгие земные часы, свет в глазах посте- пенно угасал, краски темнели, и скрипки постепенно затихли. Хоронили его с негромкой музыкой, рыдающей, как неутешная вдова, солнечным тихим днем, в самый разгар печального сентябрь- ского листопада. Могила была под высокими березами, они щедро сыпали с длинных плакучих ветвей осеннее золото на тот отмечен- ный скромными венками и букетами живых цветов бугорок земли, под которым обрел последний приют старый писатель.