b000002491

точно знал, что теперь пришел черед расплачиваться за все слиш- ком высокой ценой — немалыми годами жизни. «Сам себе жизнь укоротил», — горестно думал он. Несомненно, сказалась на его судьбе и война с немцами. В со- рок первом и сорок втором он был в партизанах. Жизни не щадил, не раз ходил в разведку. Дважды был ранен, горел в окопе, скитался по госпиталям, испытал все невзгоды и лишения военной поры. Биограф к этому мог бы прибавить, что Гурин владел четырьмя европейскими языками, после войны обьездил полсвета, а в родной стране не оставил без внимания ни одного сколько-нибудь замет- ного уголка — от Карпат до Курильских островов. Друзья-писатели иногда немного сердились на него за прямо- ту и резкость суждений. Но при этом он умел оставаться простым и доступным, и никто из самых придирчивых недругов не мог бы упрекнуть его в чрезмерной гордыне. И в этом тоже был завет пи- сателя своим товарищам. Немного отдохнув, Гурин решил добавить несколько заветных слов для внука Кости. Слова эти шли из-под усталого пера нелегко, и он пересиливал себя, чтобы еще раз не откладывать работу. Знал: стоит прерваться, — вторично, уже не возьмешься за перо. Строки шли медленно, с усилием. «Будет нужно, — ты грозой нагрянешь, отведешь от Родины беду. Верю я, что ты меня вспомянешь в зо- лотом двухтысячном году». На высокий взлет поэтического духа он теперь не рассчитывал и хотел только оставить какие-либо слова дочери и внуку. Пусть они сохранятся, пусть! Это — лучше молчания. Запись заверши- лась словами: «Внук мой милый, Константин Отцович, завещаю: праведно живи!» Прошел еще день. Он был не более легким, чем тот, когда от- правили телеграмму в Армавир. Врачи прибавили ему еще три по- рошка и два укола. Гурин проводил часы в полузабытьи, к лечению оставался равнодушным. В минуты просветления он продолжал думать о начатом завещании. Ход мыслей его был теперь иным. «Чего стоят все эти, в сущности жалкие слова? Вся прожитая жизнь, мои книги — вот истинное завещание. И болыне мне, пра- во же, объяснять нечего. А если моя жизнь была пустой, непра- вильной и не сказала нужного людям, если она не снабдила путе- водными вехами Галю, то исписанный напоследок листок бумаги ничего не добавит».