b000002491

хронологию, составь из них четыре-пять альбомов. Много с ними связано светлых и грустных воспоминаний. Фотография — это та- кая штука, что ее ничем не заменишь. У нее волшебные законы. Она способна рассказать больше, чем десяток убористых страниц. Для внуков, когда подрастут, это будет куда как интересно». С каким удовольствием он сам прочел бы нынче хотя пяток страниц о жизни деда и прадеда, одним глазом посмотрел бы на их фотографии. Но судьба не предоставила ему такой возможности. Жизнь Гурина не отличалась ровнотой, как взлетная полоса на аэродроме. Напротив, путь его был тернист и ухабист. Биограф писателя Моисей Львович, пожилой еврей в модных позолоченных очках, разбирая по просьбе Терентия Макаровича его бумаги, для себя отчеркнул красным карандашом такие стро- ки в дневнике: «Оглядываясь на пройденный путь, откровенно говорю вам: Я сын своего века во всем, — в болыном и в малом. Я горевал его горестью, радовался его радостью. Гремел его кандалами и слагал искренние песни славы и любви. Я подымался к облакам и падал в бурьян, — вместе с веком. Входил на его каменистые вершины и срывался в глубокие пропасти. Носил его медали и терпел его приговоры. Утверждался в вечных истинах и разочаровывался во временных богах. Все было, все. Но, значит, это так и надо». В личной беседе с биографом Гурин добавил: — Да, жизнь подошла к концу, и следует честно признаться, что было в ней не одно только хорошее. В народе говорят: «От запада до востока нет человека без порока». Я не представляю исключе- ния из этого правила. Эта маленькая, житейская откровенность писателя тоже была, если разобраться, частичкой его завещания. Моисей Львович знал, о чем идет речь. От него у Гурина не во- дилось секретов. Были годы, когда Терентий Макарович сильно болел после праздников и дружеских застолий. В один из таких тяжких и горестных дней его, точно выстрел в упор, ошеломила простая, в сущности, мысль: «Продешевить такую жизнь! Какое ты имеешь на это право? Пробиться с великими муками через хаос жизни к горным высотам, приобрести драгоценнейший опыт, стать известным писателем, завоевать народное признание и все для того, чтобы потом безвестно умереть, а в сущности, глупо и пошло по- гибнуть, как подонку, как заурядному российскому алкоголику под собачьим забором? Нет, этого допустить невозможно!»