b000002491

койки — жене, себе — и диван или кушетку для отдыха. Завести библиотеку, глобус, телефон, географические карты. Обязательно — не меныпе трех комнат. Так было бы полезно и нужно для плодотворной работы. Конечно, с политической стороны, это не совсем верно...» Вте годы рассказы о труде писателя в печать не проникали, книг об этом не было, снимки кабинетов классиков литературы не печа- тались. Что такое «подлинный писательский кабинет» — об этом я имел весьма смутное представление. Вся моя связь с литератур- ной средой ограничивалась тогда посещением по субботам рабочего литкружка «Вагранка» в Рогожско-Симоновском районе Москвы. В записи, если вдумчиво прочесть ее, обращают на себя внима- ние некоторые детали. Заметьте, мечтал о койках, а не о кроватях. Это отблеск сурового времени. Не о сервантах, —тогда и слова мы такого не слышали, — не о коврах, паласах и торшерах, а о книгах и глобусе. Мечтал о нелегкой работе, как о высшем благе и главном смысле жизни. В этом виделось мне человеческое счастье. А какой странной кажется теперь последняя фраза! Мечтать обо всем этом, как мне тогда казалось, было нельзя. Такое считалось непозволи- тельной дерзостью, крамолой, чуть ли не обывателыциной! Койка в общежитии почиталась тогда за большую удачу. По од- ной-то комнате на семью еще не было возможности выделить, а тут мечтает человек о дворце из трех комнат... И я сам себя тут же одер- нул: конечно, мол, это не совсем верно. Мы тогда умели потуже за- тягивать пояса и на недоступные блага жизни не замахивались. Взаписи говорилось о жене. Выл для этого повод. Я любил зеле- ноглазую московскую девушку Лиду, и она отвечала взаимностью. Лида провожала меня в эту далекую и страшную, как ей казалось, поездку, плакала и с оглядкой целовала меня в последнюю мину- ту перед отходом поезда. Я потом писал ей чуть не каждый день и от нее часто получал письма, такие теплые, нежные, что даже те- перь, когда вспоминаю о них, ласковой болью отзывается сердце. Не она, а совсем другая женщина стала моей женой. Но именно Лида была причастна к той мечте, которой я жил весною тридцать первого года в Буде-Кошелевской. Я тогда жил в Москве, и, на первый взгляд, совершенно непо- нятно, почему под кронами белорусских тополей и берез мне так неожиданно помечталось покинуть Москву и поселиться в древ- Нем русском городе Владимире, который в ту пору был типичным провинциальным городом. Но факт остается фактом — нацелился