b000002491

с иронией так меня зовет, но пусть! А я горжусь этим прозвищем. Соседу моему больше нравится поросячье хрюканье, а мне — со- ловьиный свист. Кому что ... Вот вы, лектор, вы все понимаете. Я даже так скажу, коли на то пошло: человеку и спутники, и реак- тивные самолеты нужны, но и соловьи тоже. Хочу в Москву письмо послать, чтобы приезжали к нам сюда в Соловьиную рощу опера- торы, знатоки да записали бы на пленку мелодии наших соловьев. То-то бы их песня людям пригодилась, особенно тем, кто в роще слушать соловьев не имеет возможности, больным, например. Ут- ром пустить в больнице эту запись, как запоют наши соловьи, как зальются удалые, — лучше всякого лекарства человека вылечат. Соловей, свистевший в ближних кустах, вдруг умолк, и вскоре оттуда появился весь мокрый от росы Игорь. Он бережно нес что- то в руке и улыбался, точно солнце, выглянувшее из-за тучки. — Поймал! Вот он, закадычный! —сказал Игорь, показывая нам соловья. — Подержите, у меня аппарат в шалаше, я вам сейчас эту птичку на память сфотографирую! С трепетом взял я певца лесов в свою руку. Это был маленький, теплый серый комочек, который весь умещался в моей ладони, а ме- жду тем, какая невыразимая сила, дивная энергия духа заключалась в нем, какой талант великого певца, потрясший наши души, даро- ван этой невзрачной на вид, испуганно примолкшей, тонконогой пичужке. Дрожь пробежала по спине моей, как при общении с ве- ликим таинством, и волосы на голове суеверно шевелились. «Только-то? — сказал бы, глядя на соловья, равнодушный. — А я думал, он — с курицу...» Все необыкновенно в соловье, все удивительно в нем и все непо- вторимо. Поет он днем, но поет и ночью, когда все другие птицы молчат. Ненастье, дождь, туман, гроза неистовой соловьиной песне не помеха. Он, голосистый, способен утешать нас пением чуть ли не двадцать четыре часа в сутки и никому неизвестно, когда он ест И спит. Как истинный артист, он тратит на еду и сон поразитель- но мало времени. И, как настоящий гений, наш скромный соловей беззащитен и уязвим, когда поет. Во время пения он ничего не слы- шит, не видит, и знать не хочет. Он как будто верит: я пою не для себя, а для всех на свете, и никто не может меня тронуть, не по- смеет обидеть. И в это время его можно взять голой рукой, как это только что сделал Игорь. Я смотрел на соловья, на его удивительно большие, похожие на мокрую чернику глаза, которыми он отлично все видел в ночном,