b000002491

В ней царь Иван Грозный повеяевал крестьянам этих деревень, за- нимающихся бобровым промыслом, пойманных в реках Клязьме, Колокше и Судогде бобров доставлять в Москву, в царскую казну «шерстью», то есть в виде обработанных мехов. О том, что бобры водились в наших реках, говорится и в песне: «На речке на Клязьме купался бобер». Оказывается, в нашем Ставровском районе имеется две речки Содышки. Одна из них протекает близ Ставрова. На ней располо- жены селение Толпухово и деревня Фалюева Гора, ныне, очевидно, не существующая. А о ее тезке — другой реке Содышке — читатель уже знает, — в ее верховьях стоит мое родное село. Вмной упомянутой книге достоверные сведения в причудливом переплетении мирно уживались с выдумкой, с легендами и преда- ниями, с религиозным вымыслом и откровенной мистикой. Была еще одна, поражающая поистине детской наивностью ле- генда о том, как мощи некоего князя владимирского, произведенного после смерти в святые, переносили из одного храма в другой. Голова у князя была отрублена врагами. Но когда переносили тело в Успен- ский собор, она будто бы чудесным образом «приросла» к его телу. Но были в книге и важные сведения. Я, например, заинтересовался, почему тогда одних людей звали грамотчиками, да еще двойными. Что они были слишком грамот- ными? Не похоже. И почему двойные? Оказывается, так называли монастырских крестьян, которые по челобитью духовенства имели жалованную несудимую пат- риаршью грамоту. Такая грамота освобождала местных крестьян от суда владимирских наместников, «волостителей и их тиунов», то есть они были им неподсудны, как и крестьяне митрополичь- их сел, которые имели такие же льготы, согласно грамоте, данной в гоДУИваном Грозным московскому митрополиту Симону. За эту милость крестьяне обязаны были платить дань вдвойне, отсюда название — двойные. Мои земляки-семеновцы тоже были «двойные грамотчики», за свои проступки, кроме убийства, несли ответственность толь- ко перед духовенством. Так вот откуда тот «вольный дух», некая самостоятельность, независимость, особое положение семеновских крестьян, которые увидел, а точнее, почувствовал и так метко подчеркнул один мой земляк —Михаил Иванович Дусеев!