b000002491

Пришлось сознаться, что было и то, и другое. Ему понравилась моя откровенность, и он, подумав, стал рассказывать о себе. — Случается, товарищи по гаражу упрекают меня: «Очень уж ты, Алексей, на работу жадный». Верно. А почему, хотели бы вы знать? Да потому что я человек счастливый. Дремоту мою как рукой сняло. Подумалось: что это за счастье — возить день-деньской кирпичи, обихаживать машину, частенько оставаться без обеда, отрываться от семьи, скитаться во время по- ездок. Вот и сейчас: ночь — к концу, а шофер на работе... — Да, я человек счастливый, — упрямо повторил он. — И сча- стьем своим в жизни обязан соловьям. Он опять чуть заметно покосился на меня, проверяя, как по- действовали его слова, не смеюсь ли я над его признанием. Слабые, с виду маленькие, загорелые руки спокойно лежали на черной, кру- той баранке руля, и я думал, что вот так же уверенно, как послуш- ной машиной, почти незаметно для других управляет своей жиз- нью этот человек, который знает, чего он хочет. По сторонам шоссе все тянулся темный лес, но впереди нас, на востоке небо стало заметно светлеть, алая полоска зари над гори- зонтом постепенно расширялась, от нее шли кверху розово-желтые, округлые грядки облаков, вытянутые первым утренним ветром нам навстречу. Полотно дороги серебристо сверкало в сумерках, словно Млечный путь был брошен под колеса нашей машины. Утро бли- зилось. В приоткрытое окно кабины свежей струей тянуло воздух, на ветру колыхалась короткая русая прядь волос, выглянувшая из- под серой кепочки Алексея. — Случилось это давно,— продолжал Прохоров,— а все со- бытия помню, как вчерашние. Вернувшись по ранению с фронта, жил я в родном поселке отчужденно от людей в своей кривой по- луразваленной избенке, за которой приглядывала моя старая тетка. Ничего у меня в ту пору не было, кроме горя и злости. Отец мой погиб в первый день войны, мать померла, когда я служил в армии, братьев и сестер мне не досталось, и был я тогда один, как воро- бей в мышеловке. В такую-то пору ранней весной и появилась у нас в поселке де- вушка одна, незнакомая, горожанка. Погостить приехала к родст- венникам, моим соседям. Звали ее Надей, тоненькая она была, как березовая хворостинка, а самое главное, что ее выделяло среди дрУ' ™х> это раскосые, черные, как у турчанки, глаза. Понятное дело, по-соседски мы с Надей постоянно виделись и подружились с первых