b000002491

сложена именно про нее. Мне даже казалось, что, когда я прохожу мимо этой липы, то где-то рядом вроде бы начинает звучать ме- лодия любимой песни моего отца и чей-то голос тихонько и заду- шевно выводит знакомые слова: Липа вековая Надрекой шумит... И тут я начинал думать, что если она, эта песня про липу, ему нравилась, значит были и у него чувства, похожие на мои, значит понимала беспечная его душа прелесть и красоту слов и дивной мелодии этой песни, ее грусть и скрытую русскую удаль, и тоску от несчастной любви. Так можно петь только о том, что дорого. И то, что такой бесшабашной головушке, как моему отцу, не чужда была скрытая глубина поэзии, заложенная в этой песне, представлялось мне одной из великих загадок русского человека. Думалось, что по- нимание этого явилось бы не только для меня раскрытием одной, самой заветной сути его противоречивого характера, почти необъ- яснимой тонкости человеческих чувств многих людей, подобных моему отцу, осмыслением неожиданных поворотов их мысли. Ко- гда он доходил до слов: Годы миновали, И уж под венцом Молодца сковали Золотьім кольцом, — я замечал, что люди смотрели на него с удивлением и, наверное, Думали при этом, примерно, то же, что и я, а может быть, пони- мали все как-то по-своему, значительно глубже и вернее. И я еще видел, что после таких песен люди относились к отцу с большим уважением. Он, словно вырастал, поднимался в их глазах, владел в эти минуты их душами, помыслами. Гости во время пения становились трезвее. А он все пел, голос его забирался высоко, в неведомые дали, и отец вдруг делался кра- сивым и хрящеватое лицо его, обычно хмурое, сухое, как бы вдруг прояснялось, мускулы его расслаблялись, жесткие усы становились пушистыми, морщинки на лице разглаживались, что-то одухотво- ренное мелькало на нем, какая-то высокая мечта осеняла его; глаза отца то смотрели куда-то вдаль, то прямо на людей, не отчужденно, не увиливая, а в упор, доверчиво, и видно было, что в такие мину- тьі в человеке просыпалась его настоящая душа.