b000002491

заслушаешься, обо всем на свете забудешь. Думалось, что поет он не голосом, а сердцем, каждой жилкой, каждой клеточкой своего существа. Липа вековая Н адрекой шумит, Песня удалая Вдалекезвучит . Луг покрыт туманом, Словно пеленой, Слыиіен з а курганом З вук сторожевой. Не знаю, что было особенного в этой песне, но когда пел ее отец, я всегда чувствовал себя беспокойно, не сиделось на месте, что-то брало за сердце, какая-то сладкая тоска давила грудь, хотелось радо- ваться и смеяться. Песня звала, манила вдаль, было в ней неизъяс- нимое очарование и, как мне казалось, поистине что-то колдовское крылось в ее простых словах. Народ отгранил их, как алмаз. Этот звукуны лы й С давних прошлых дней Пробудил, что было В памяти моей. Секрет необычайного воздействия этой милой песни был, оче- видно, в музыке, в ее грустной, душевной мелодии, простой и дос- тупной любому человеку, в тех чувствах, которые были вложены в нее авторами текста и музыки: потому и прожила эта песня сто лет и за свой долгий век не затерялась в безвестности, не притупилась, осталась созвучной нам каждым своим словом. Не знаю, верны ли мои догадки, но когда отец пел эту песню, я прощал ему многое: грубость его, ругань, мотовство и угрюмую молчаливость, Всякий раз, слушая «Липу вековую», вспоминал я не песенную, а ту живую, кудрявую липу, что десятки лет шумела ветвями на Бе- резовской горе. Липа эта, точно зеленый маяк, видна была со всех сторон на многие километры. Когда шли мы куда-нибудь из села Семеновского — отдыхали в тени под этой раскидистой липой. Возвращались в село усталые — хоть на минутку, да заходили под шатер могучего дерева, прислонялись к его стволу. И наша люби- мица в ясный день и в злую непогоду всегда охотно давала нам свой приют. В июле она буйно цвела, ее запах разносился далеко вокруг, сотни пчел жужжали среди цветов, собирая щедрые капли нектара. Она была нам очень дорога, и часто думалось, что песня