b000002486

На меня пахнуло сыростью нетопленного помещения. Я подошел к кровати матушки. Она лежала покрытая теми же лохмотьями, которыми я покрыл еще по уходу к купцу, глаза были закрыты. «Боже, неужели умерла!», - вырвалось у меня. Нет, она дышит, я вижу колебания ее груди. «Мама, матушка! Это я, Ваш сынок, пришел». Ответа не было. Но вот она открыла глаза и от радости приподнялась на кровати, но слабость взяла свое и она упала на подушки. «Ваня, сынок родной! Это ты, дай я посмотрю на тебя. Что ты так долго не приходил? Ты, наверное, хлеба принес. Дай мне его сюда!», - лепетала старушка, но силы оставили ее и она впала в забытье. Л не мог удержаться и дал волю слезам. Для чего же я сбежал, разве этим я облегчил участь своей матери. Идти к соседям я не смел, боясь, что они выдадут меня полиции. Л готов был схватить нож и покончить с собой. Но тут одна мысль осенила меня. Что, если поискать, не найдется ли какой-нибудь залежалый кусочек в шкапу. И на мое счастье я нашел там сухарь, наполовину съеденный мышами и покрытый плесенью, а так же три картошины. Рассуждать о состоянии сухаря не было смысла. Л бы сам с удовольствием скушал его, но инстинкт необъятной любви к дорогому существу отогнал чувство голода и я отдал хлеб матери. Несмотря на свою слабость, она, подобно собаке, накинулась на сухарь и картошку и мигом все съела. «Пить», - прошептали ее губы. Л подал. Она сострадательной материнской любовью взглянула на меня и опять впала в забытье. Чувство усталости преодолело меня, и я свалился около матушки и тут же уснул. VI Матушка бредила. В ее старческом милом голосе поминутно слышал я свое имя. «Ваня, милый родной. Куда же ты пошел. Гляди, какие они злые, свирепые. Они с рогами. Не ходи к ним, Ваня. Ты не бойся, я с тобой. На, возьми конфетку. Л вот сейчас отрежу тебе хлебца, вкусного с телятиной.... Вот, на, молочка попей. Да я и себе возьму. Ах, как вкусно. Вот пирог с мясом. Горячий». Хлеб, мясо и молоко были на устах бредившей старушки. Слова эти, как ножом резали мне сердце. Совсем уже рассветало. Всходило солнце, его лучи заиграли на кровати матери. В эту минуту я всецело был поглощен судьбою матушки, о своем же критическом положении я не задумывался. Вдруг в сенях послышался шорох, дверь отворилась, и в комнату вошел «он». Да этот человек с комом льда вместо сердца. Сзади «его» были видны штыки и папахи конвойных. Я сидел как пришибленный камнем. 232