b000002486

Глава II Пробило 9 часов на каланче. В эти часы наш маленький мертвый городок принимал вид более оживленного города, ибо все шли на работу. Все учреждения открыты, занятия начались. В наше учреждение тоже стали заходить служащие. Первая, как более серьезно относящаяся к делу, пришла Мария Матвеевна. «Ну и холодно же, Михалыч», - обратилась она к Степану, снимая с себя десятки платков, из которых только через пять минут показалось худое, кирпичного цвета, лицо старой девы. «Печки топлены. Обогревайтесь, барышня», - как обыкновенно всем и каждому, задававшему такой вопрос, отвечал Свинятин. Дверь снова отворилась, и взошел толстый в бобровой шубе Нуиобжора со своей неизменной трубкой, постукивая тяжелыми калошами по изразцовому каменному полу, отчего грохот пошел по всему учреждению. «Здорово, старик! - говорил он, пыхтя, раздеваясь. Да убери-ка, брат, мои калоши подальше, а то этот подлец Петька опять ненароком как бы ни надел их». В дверь в кроликовой шапочке с тяжелой муфтой влетела Дуракотова. «Думы о прошлом далеком мне навевают они», - пела она, раздеваясь. Михалыч, а Михалыч, был ли ты? Нет, ты не можешь меня понять?». «Да что Вам? Слава Богу, век доживаю и все понимаю, ежели объяснялись, это самое, по-настоящему - по-русски», - ответил Михалыч. «Нет, ты пойми. Был ли ты, ну скажем, какое чувство в молодости испытывал к любимой женщине», - продолжала вся раскрасневшаяся Дуракотова. «Ишь Вы, барышня, странный вопрос задали», - останавливаясь мести и почесывая в затылке, отвечал старик. «Какое такое чувствие. Вот жену я свою покойницу любил, так я очень ее жалел, как бы она не простудилась, и не свихнулась бы с недобрым человеком, и грустил, когда она захворает. Нет, я не могу понять, барышня, Вашего вопроса». «О, Боже, никто меня не может понять и ты даже, старик!», - практически, хватаясь за голову, сказала Дуракотова, направляясь в канцелярию. «Где уж мне понять! Мы этому не учились. Какое чувствие к любимой бабе», - и долго бормочет озадаченный старик все на одну и ту же тему. «Моя почтенция старушенции» - эти слова вывели старика из задумчивости. Перед ним стоял Петруха Щергунцев нараспашку в шинели и нахлобученной ухарски на затылок шапке. «Подгулял, брат», - взглянул на него через очки старик. - «Л гуляю день и ночь, влюблен в Дуню, твою дочь». - «Дурак», - промолвил Михалыч. - «От умника слышу!», - ответил Петруха. - «Вот смотри, достанется тебе, как поздно ходишь на занятия!». - «А мне забота, я сам себе комиссар!». - «То-то вас и развелось много голопетров». - «Молчи - психиатрия!». 214