b000002486

И вот я на фронте, где-то в районе Молодечно. Наши окопы полуразрушены, грязь по колено. Командир роты помещался в землянке на одном фланге, а все остальные офицеры - в другом. По стенам землянки были сделаны широкие лавки, одновременно служащие койками для офицеров. Посередине стоял небольшой стол, сколоченный из досок с постоянно горевшей на нем коптилкой, а рядом на двух подставках на высоте лавок находился гроб. Так как места для спанья мне не хватало, то я и облюбовал себе этот гроб и по ночам спал в нем. Сначала показалось как-то жутко, а потом даже понравилось, со всех сторон было тепло. Только мы расположились в землянке, как другие офицеры стали меня посылать на проверку секретов: «Ты самый молодой, тебе и идти, надо привыкать, только смотри, не зайди к немцам». Предостережение было вполне обоснованное, так как немецкие окопы были от наших на расстоянии от 50 до 300 шагов и некоторые ходы сообщения даже соединялись между собой. Ночью ни спать, ни раздеваться не полагалось, но мы этого не выполняли, обычно половина офицеров дежурила, а другая спала и даже раздевались. Изводили нас немцы тем, что подберутся ночью неслышно к нашим проволочным заграждениям, привяжут к ним веревки, а утром соберутся целым взводом и кричат: «Русь, гляди». Осторожно выглянем из окопов и видим, что вся наша проволока поехала к немцам, в наших заграждениях образовались проходы. Жди наступления. Надоело нам это, и мы решили отучить немцев от этой дурной привычки. Выпросили у командира батальона три миномета. На следующий раз, когда немцы закричали: «Русь, гляди», мы так же крикнули целым взводом: «Пан, держи» и три мины разорвались где-то в немецких окопах. С тех пор шутки с проволокой прекратились. Я был самым младшим офицером в роте, но командир батальона назначил меня командиром роты, не зная, что на это место метит Любимов. Но Любимова за что-то не любили ни в штабе батальона, нив штабе полка, и когда я начал было выставлять его кандидатуру, то меня и слушать не хотели. Кормили нас хорошо. Первое всегда жирное, мясное, на второе - рисовая каша с русским топленым маслом. Было очень сытно. Но морально чувствовалось очень плохо. Каждая газетная строчка кричала об углублении революции и усилении развала в тылу. Все мы - я имею в виду офицеров - были народ молодой, все горячо любили родину, без сожаления отдали бы свою жизнь за нее, но мы уже начинали понимать, что это в настоящих условиях будет бессмысленной жертвой. Тыл воевать не хотел, приезжавшие оттуда агитаторы разлагали и фронт, и ничего впереди, кроме гибели страны, мы не видели. На этой почве застрелился прапорщик Воропаев. Долго я стоял над ним, и печальные мысли бродили у меня в голове. «Это начало, - думалось мне, - человек не вынес позора своей родины». 158