b000002478

лой льняной скатертью, цветастые чашки с блюдцами, пе­ ченье в синей вазе, глубокую тарелку с бордовыми вишня­ ми, а сама принялась подогревать чай. В доме ее, как мы заметили, был тот особый уют и по­ рядок, тот дух чистоты, домовитости и удобства, который может быть создан далеко не всякой женщиной. В комнате не было ничего лишнего, нельзя было заме­ тить ни одной кричащей и безвкусной вещи, сколь-нибудь раздражающей мелочишки, которая одна способна надол­ го испортить настроение. Очевидно, Александра Николаевна жила в гордом, хотя, может быть, и не очень счастливом одиночестве, но об этом мы спросить не посмели. Да разве за несколько мимо­ летных минут возможно сразу охватить всю невообразимо сложную человеческую жизнь? Борисова налила нам чаю, села за стол и стала расска­ зывать: Я в те годы была комсомолкой. Толю Молькова пом­ ню хорошо. Боря, наверное, учился позднее. А Павлушины стихи до сих пор сохранились в памяти. И она неожидан­ но звонко и легко продекламировала: Песня, песня,, сладостная ноша, Пусть меня ругают и бранят, —- Но с тобою я такой хороший И, пожалуй, горячей огня. Мужчины дружно зааплодировали, а Кениг, смущен­ ный, с удивлением произнес: —Вот память... Глядя на хозяйку в эти минуты, я еще раз подумал о великих достоинствах коммуны, о которых рассказывали в свое время мои седовласые спутники. Александра Нико­ лаевна была словно олицетворением коммуны, ее поэти­ ческим образом. Если бы когда-нибудь понадобился сим­ волический портрет матери-коммуны,, его надо было бы писать с Борисовой. . А хозяйка смотрела с улыбкой на нечаянных гостей просветленными глазами и не могла наглядеться. — Как вы постарели, дорогие мои ребята! —с искрен­ ним огорчением заключила Шура и поспешила в кухню за чайником. Она потом добавила, что бывших коммунаров здесь помнят и уважают. • Когда мы собрались уходить и стали прощаться, Бори­ сова заволновалась и загрустила. Нам тоже было невесело. 219