b000002477

Думается, что самое ценное движенье души человека — в его первой реакции. Он без всякой предвзятости, вполне искренне, взволнованно смотрит на все и тотчас дает ему свою самую верную оценку. Это чистое, очень непосредственное, только что возникшее горячее первое чувство, пламенный порыв души — самое дорогое, никогда не повторяющееся, сердечное и милое отношение человека к действительности и его надо ценить. Миг — и оно исчезнет. Все то, что зафиксировано человеком в первый момент — наше величайшее богатство. Это как на пленке запечатленная вспышка молнии: мгновение — и нет ее, и больше подобный кадр никогда не повторится. Потом станут приходить другие кадры, но все это будет совсем не то. Возникнут побочные обстоятельства — кто-то что-то сказал, кто-то уже раньше успел прочитать или услышать об этом явлении, скептик произнес унылые слова: «А чего тут особенного?». И под влиянием всего этого гаснет радость, как бы испаряется очарование, исчезает, рушится восторженность, а вместе с ними поэзия, фантазия, художественность. А они нужны. В них светлое, радостное, непосредственное и самое эмоциональное видение мира. Таким оно и должно быть всегда. Иначе — скука, приглаженность, бездарность, сухота, безысходность, штамп, бюрократия, рабское эпигонство и прочая дрянь. Бывает другая крайность — скептицизм. Я — целиком за первую и категорически против второй. В связи с этим хоротелось бы привести один пример. Существует такой сорт людей, которым все на свете не нравится. Их встретишь на любом курорте, во всех домах отдыха. Попадались они и в Коктебеле. Я говорю не о стилягах, не о фыркающих юнцах и фрондерах, возомнивших себя солью земли. Этих просто не хочется брать в расчет, как недостойных серьезного разговора. Речь идет об известной категории с виду нормальных, взрослых людей. Кривя губы, они только и делают, что хают все наше хорошее, словно каждый из них родился не в Тамбове, не в Калуге, не в Рязанской области, а четыре века назад — в королевской семье под Парижем или Гренадой и рос, окруженный свитой, в неописуемой роскоши. Одевали его в кружева, бархат и парчу, если кормили, — то с золотой ложечки, из серебряного блюда, а 55