b000002477

вздыхали. Феоха для чего-то нахлобучивал шапчонку, прикрывал красноватые без ресниц глаза и, вздыхая и постанывая, с причетом выводил: — Паша, какая ты красивая, как я тебя люблю. Зачем ты за Родьку Силаева вышла? Шла бы лучше за меня. Я бы тебя одними пирогами да белыми пышками кормил. Ты бы ничего не делала, только сидела на лавочке сложа ручки да ела пирожки. Никуда я тебя не пошлю, все для тебя сделаю. Только ты меня люби. И я тебя буду любить. Я умею стеклянки есть. Ты не будешь работать у меня, мы хорошо заживем, Паша. Слышишь ли ты, голубушка моя? Долго продолжалась эта страшная исповедь Феохи и такая тоска, такая искренняя любовь слышались в его словах, что многие из деревенских шутников наблюдая, как он грезит, не смеялись, а невольно задумывались. Дурачком его не считали, но было в нем что-то жалкое, был он какой-то неполноценный, не от мира сего. Говорил он слегка картавя, не выговаривал букву «л», и многое в его речи было непонятно. Но когда «грезил»,— преображался. И слова у него все правильно получались и буква «л» на место становилась. Подавали ему охотно и всегда самые лучшие и сдобные куски. Он, не в пример Абриканову, и не глядел на подаяния, только тихо говорил: — Положи тут... Лицо у Феохи было розовое, как у младенца, загар не ложился на его кожу. На подбородке и на впалых щеках курчавились редкие русые волосы. Феоха умел «влиять» на людей, и хотя над ним иногда посмеивались, но все же его любили... А нас с братом? Не знаю. Помню одно, было нам тяжело. Бродя с сумой, я не мог светло и радостно смотреть на мир. Теперь я по-другому глядел на села, не думал, красивы они или нет, живописны ли луга перед ними, светла ли речка под ивами, хороши ли цветы в палисадниках. Я думал только о том, подадут или не подадут там, есть ли злые собаки и уцелеют ли на этот раз мои бедные штаны. После долгих дневных походов ноги мои иногда так гудели, что я валился где попало у телеги и засыпал тяжелым сном. А утром надо было вставать чем свет, одевать суму, брать палку и начинать все сызнова. 207