b000002477

И пошли мы с братом «в кусочки». Он по одной стороне сельской улицы, я по другой. Подошел я к первому дому. С минуту постоял в нерешительности. Потом неумело и робко постучал в страшное чужое крыльцо. На стук вышла женщина. —, Чего тебе? Я молчал. Но мой грустный взгляд, голодный блеск глаз, живописный наряд, босые ноги, белая холщовая сумка, свисавшая ниже колен, очевидно, были красноречивее слов. — Поесть хочешь? Погоди, я сейчас. Она вынесла в фартуке большую горячую ватрушку и пару яиц. — На, поешь, сердешный. Как мог, поблагодарил я эту женщину с чуткой материнской душой- Сколько льда растопили в моем сердце ее ласковые слова, как много сил придала ее душистая сочная ватрушка, которую мы с братом тут же съели, честно разделив пополам! Но не везде встречали нас так приветливо. Раньше я не раз видел взрослых нищих и слышал, как они просили. Придав своей фигуре выражение полной покорности, склонив очи долу, а голосом изобразив как можно больше смирения и кротости, они тянули ж а лобным, елейным голоском: — Подайте, Христа ради, странничку убогому...' Получив подаяние, они преувеличенно низко кланялись, усердно крестились и приговаривали: — Спаси, Христос. Дай вам бог здоровья и многих лет жизни. Или говорили что-нибудь другое в этом роде. Были такие, что гнусавыми голосами пели всякие священные псалмы, слов которых никто, конечно, понять не мог. Но гонорар свой нищие собирали исправно — псалмы оплачивались подаянием самым щедрым. А я был хотя и маленьким, но уже понимал, что никакого бога нет (очевидно потому, что в семье у нас не было верующих) и самое большое мог произнести: —- Подайте хлебушка! Бабы подавали, но сердились на меня. — Хоть бы лоб перекрестил, бессовестный. Другие говорили более откровенно: 201