b000002477

В селе не только никто не пробовал, но даже и не слыхал, что это за финики, инжир, солями, жареная дрофа или медвежий окорок, а у Шикарного все это случалось на столе. И когда мы угощали своих сверстников- мальчишек рахат-лукумом или какими-нибудь ирисками с маком — это для всей Тужиловки становилось событием, служило темой для разговоров чуть ли не на полгода. Но дни шли своим чередом, сладкий сон кончался, обыденность брала свое, наступало отрезвление. —. Карачун, полный карачун пришел, — бормотал в такую пору отец. Припасы иссякали, в семье не оставалось и щепотки ■соли, приходилось надолго переходить на черный хлеб и картошку, да и те занимать у соседей, влезать в долги. И вынужден был Шикарный класть зубы на полку. — Василий Андреевич, —- говорили ему, — от мотовства недолго и шарманку одеть. — Полно, брат, выкрутимся!—с наигранной веселостью отвечал он. — Корову продадим— барбоса купим. В такие времена отец начинал замышлять какую-нибудь штуку: любил завербоваться и уехать куда попало, что-нибудь продать, легкий, шальной аванс где-нибудь перехватить, да такой, чтобы по возможности ни отрабатывать, ни возвращать не пришлось. Вся жизнь ■его состояла из подобных забот, таковы были его обычаи. Я не осуждаю его — в конце концов он был не князь Волконский и не граф Монте-Кристо, а простой штукатур. Кстати сказать, он был не одинок в своей неустойчивости житейской и в чудачествах. Мужчины в те трудные годы пели у нас так: Перестал курить и пить, Думал: легче будет жить. Эдак делал, так пытал, Так и эдак голодал. В детстве многое в поведении отца и его друзей было для меня непонятным. На первых порах я старался осмыслить себе весь образ его жизни, выбрать что-то в качестве примера, но это было мне тогда не по силам. 192