b000002477

ции, как зовороженные, смотрели на Гудова, на его перстенек с синим камушком и откровенно любовались им в эти минуты. Гудов был по-своему красив, хорошо, со вкусом одевался и отличался той изысканной вежливостью, которая достигается долгой тренировкой. Чего греха таить— этих свойств так не хватало кое-кому из работников редакции. Правда, Павлин Давыдович употреблял триста слов там, где хватило бы трех, но ему прощали эту маленькую слабость. Все понимали, что Гудов вознаграждал себя за вынужденную краткость тех сообщений, которые по долгу службы передавал своему телеграфному агентству. Он любил напирать на слово ТАСС — его сокращенное название, когда рекомендовался, за что уборщицы прозвали его тазом. — Таз и есть таз. Эмалированный... В редакции Гудов чаще всего заходил к секретарю Степану Алексеевичу Гаврину. Невысокий, грузный человек с круглым лицом, в больших роговых очках, Гаврин был из числа тех, кто, увлекаясь делом, забывал об остальном. Как журналист он привык искать сокровища в душах человеческих и, надо отдать ему должное,— находил. Секретарь нимало не заботился о солидности и важности, не терпел полуправды, делал все просто, не кривляясь и не морща лба, как иные. Ходил он в кургузом пиджаке, широких брюках, носил дешевые ботинки и серые галстуки и, по-видимому, не придавал значения внешности. В порыве откровения Гудов вежливо, но твердо осуждал за это друга. Неразговорчивый Гаврин как мог защищался: — Не украшай платья, украшай ум,—старики так баяли. Гудов не сдавался: — Без осанки и конь — корова, Степан Алексеевич... Гость подолгу просиживал в кабинете секретаря. Но тот знал его повадки. Поговорив минут пять для приличия, хозяин любезно подавал ему пачку свежих газет, с улыбкой говорил: — Извини, я занят,— и углублялся в работу. Это не смущало Гудова. Не торопясь с важным видом. просматривал он газеты, затем уходил к репортерам 122