b000002477

—Керосинцем от вас и сейчас попахивает, — добродушно сказал Савельев, смешно поводя носом. — Д а это ничего. Не взыщем. — А ведь вчера в бане был, утром красоту наводил— брился, одеколонился... Вошла Мария Николаевна с рукописью в руках. В легком белом платье, с пышными, коротко стриженными волосами, она предстала перед гостем Василисой Премудрой •— молодой синеокой красавицей из милой русской сказки. — Я в сад пойду, — сказал Деревенцев. 5 Пока Савельев' читал рассказ, Василий бродил по тенистым уголкам сада. «Пахать все-таки легче, чем писать, — подумал он. — Так много тут непонятного в этом вроде бы легком труде. Вон даже Андрей Дмитриевич мучается». Лишь слегка коснулся Василий литературной работы, ему есть о чем поведать людям и он радовался этому. А с другой стороны было трудно представить себе, что можно нового сказать, к примеру, о любви, о глазах и губах девичьих. Много лет сотни и тысячи людей пишут, что глаза у нее были карие, черные, серые, синие со сквознячком, как у Маши, голубые с поволокой, зеленые с искрой. Губы алые, мягкие, податливые, теплые, ласковые, упругие, сладкие, словно у его Симы. Как еще назвать их? Слова «я люблю» сказали до него миллионы влюбленных и десятки тысяч писателей. Крепко, горячо, сильно, страстно, верно, навеки люблю — все это описано, об этом рассказано взволнованными словами. Как же надо писать об этом чувстве теперь? «Гениально надо писать» — отвечал внутренний голос. Но как? — спрашивается. Не так-то все это просто. И тут он как бы услышал ответ мудрой поэтессы: «Не можешь — не берись». Это удобно. Бросил писать и все кончилось, никаких тебе забот и мучений. Все будет легко: жить станешь спокойно, беспечно, как деревенский воробей. Семье никаких хлопот и самому приятно. И ничто тебя не гнетет, не терзает, не изводит по ночам. Но ведь эти муки и сомнения не один он испытывает. 116