b000002477

все время несколько рассказов. Один как-то послал в редакцию. Не напечатали. Это не беда, не больно рассчитывал, да ответ получил грубый. Вроде я преступник какой или провинился в чем-то перед той редакцией. Пусть бы побранили меня, но справедливо, убедительно. А тут этого не получилось. Показалось, что рецензент и рассказа моего путью не читал. Он, знаете, пишет про то, чего в нем нет. Мне даже подумалось: диктует машинистке ответ назойливому автору, а сам неспеша пиво из кружки потягивает и думы у него далеко-далеко. Как у нас говорят, сам в Рязани, а мысли в Иордани. А ведь этот рассказ написал я после долгих мучений и раздумий. Собирал его любовно по колоску, как первый сноп на просторах родной нивы. Все вложил в него—душу, лучшую песню свою, мечту, наблюденья из жизни. Почему же, Андрей Дмитриевич, холодный рецензент ничего не заметил, принял его так равнодушно и казенно? Мне не понятно. Человеческое сердце ранить легко. После таких ответов задумываешься: стоит ли писать? Все бросить хочется. Вы человек опытный, скажите, в чем причина? — Стоеросовые бюрократы, к сожалению, встречаются и в литературе. Вы, Василий Иванович, на это не обращайте внимания. Кстати, нет ли с собой рассказа-то? Дайте, я почитаю. Василий достал из кармана помятую рукопись. — Вот. Хватит терпенья—прочтите. Почерк больно корявый. Пальцы у меня плохо слушаются, огрубели. Я их по вечерам в горячей воде распариваю. Это ничего, что буквы кривые, был бы смысл прямой. Только мы с вами, дорогой Василий Иванович, торопиться не станем, а сначала выпьем чайку. Не возражаете? А эту вещичку я сейчас попрошу перепечатать. Маша!—позвал он жену.—Ты не очень занята? Сделай, пожалуйста, одолжение, перебели нам в трех экземплярах. 3 На веранде сильно пахло сиренью. С детства знакомый и милый запах волновал и радовал. Теперь, когда сказано было главное, Василий чувствовал себя совсем к°Савет ° се~таки пРавильно он поступил, что приехал НО