b000002477

заметив, приезжего, с букетом в руке поспешил навстречу. — Что, непослушен ваш резвый конь? Вижу, издалека приехали. По делу? Он откровенно любовался гостем, его богатырской фигурой, открытым лицом, прокаленном на сотне солнц, русой встрепанной шевелюрой. — Поговорить хотелось бы... Слова были произнесены нерешительно. Андрей Дмитриевич понял состояние говорившего. — Отлично! Давно скучаю по собеседнику. Будем знакомы. И идемте сюда, в тень. Маша! К нам гости! Писатель поставил белую сирень в ведро с водой и еще раз позвал Василия. — Вы не стесняйтесь, прошу в холодок. Освежитесь, глотните нашей водицы—артезианская, вкусная. «Совсем другое дело»—подумал Василий, вспомнив старую неудачу. Он снял зажимы с брюк, поправил воротник, достал расческу и стал приводить в порядок шевелюру. Чтобы дать гостю придти в себя, осмотреться, хозяин ушел в комнату, и Василий оценил это. Ему стало вдруг хорошо в зеленом полумраке затянутой хмелем просторной веранды с книжными шкафами у капитальной стены, и он решил, что выскажет Савельеву все, с полной откровенностью, коль приехал в этот утренний час из села, до которого было не близко- И пусть будет, что будет — раз в жизни. Он придавал этому значение почти мистическое. Но когда Андрей Дмитриевич сменил полотняную рубашку на голубую шелковую сорочку и вышел на веранду причесанный, подтянутый, гостю показалось, что в нем переменилось многое, в осанке появилось нечто гордое, медлительное. Василий оробел и не знал с чего начать. — Рассказывайте, я вас слушаю,—просто подбодрил хозяин. — Вы мне почему-то понравились,—пробубнил Василий.—Так и быть, признаюсь вам во всем... Есть у нас на селе пять-шесть заядлых любителей литературы, изредка пробующих свое перо. Среди них и я. Годов десять, еще со школьной скамьи, посещаю наш маленький литературный кружок. Уважаю это занятие. Написал за 109