b000002477

ство негодования и горькой обиды переполнило Ивана Кузьмича. Он вдруг люто рассердился на самого себя. «Чего ради я, точно усердный христианин, мирволю этому плешивому недорослю? Только потому, что он браг моей жены? Или мой гость? Или оттого, что он проживает близ столицы, работает в Москве? Но что из этого? Не велика честь иметь такого жителя. Если бы я этого сам не знал — другим бы ни в жизнь не поверил. Ведь он. хуже самого захудалого провинциала. А мое молчание его только портит. Я осуждаю за пассивность людей, а сам поступаю так же, как и они. Ведь это страшнее всего. Может, не совсем обдуманно поступила беглянка Валя Тихомирова, но она не стала молча терпеть того, с чем была не согласна. Плохо ли, хорошо ли, но эта смелая девушка действовала и уже поэтому была права». Он совсем расстроился и стал думать об этом, все' больше ожесточаясь. Теперь было ясно, что дело зашло слишком далеко, от мелочей перешло к крупному. Зло чересчур долго терпели, относились добродушно к тому, что надо было бы резко осудить и пресечь. Это добродушие, всепрощенство привели к тому, что Виктор, не получая отпора, стал день ото дня наглеть, делался все хамее и развязнее и вот дошло до того, что стал посягать на святыню, плевать на то, что было Ивану Кузьмичу всего дороже. Да , терпимость — это была ошибка с его стороны, грубая, большая ошибка. Дуся прощает Виктору во имя любви, сестра—во имя родства. А он прощать не имеет права. У него должны быть соображения более высокие, доводы во сто крат веские^ Но в этом случае надо идти на ссору с женой, а он любит ее. К тому же она больна, впечатлительна и ее нужно беречь. И все же он понимал, что надо на что-то решиться, что настало время сделать необходимый шаг. Он подумал при этом о своем друге Павле и решение внезапно пришло к нему. Начать надо именно с этого: пойти к друзьям, сказать им обо всем, посоветоваться с ними и действовать так, как будет решено на совместном совете. ,\ Ивана Кузьмича постепенно созрели свои предложения для такого совета. И от того, что решение пришло к нему, Шилину стало легче. Он встал, отодвинул кресло, прошелся по балкону. Еще раз посмотрел вдоль улицы, вдалеке увидел 98