b000002476

т а к любил а озорника Сережку . Она частым деревянным гребнем р а сч е сы в ал а его, до белизны выгоревшие на солнце волосы, м а з а л а сметаной цыпки на ногах и руках, болылими тупыми ножниц ами под с три г ала ногти, тай- ком от ма тери чинила порванные штаны и рубахи, пода- в ал а на стол любимые Сережкой соленые грузди или моченые яблоки. Когда случалось, приходил он весь в си- няках и шишках, и в бойких серых г л а з е н к а х его свер- кали слезы, б аб уш к а у т ешала : — Ничего, соколик, не плачь. Они тебя ноне побили, а ты их за в т р а . Нишни! Лицо б абушки все в морщинах , и она, в темном платье, по в я занном коньком, была похож а на одну из тех икон с темным закоп телым ликом , которых т а к мно- го распустили по Руси н е в зыск ат ельны е су зд ал ь с ки е бо- гомазы. Но г л а з а у б абушки Анисьи были не мертвенно- строгие, к а к у иконы, а грустные и добрые. В войну 1914 года у нее з а б р а л и шестерых сыновей — трое из них в село не вернулись. В течение долгих лет б аб уш к а тоско- в а л а по своим детям . По вечерам она д о с т а в а л а из по- судной горки сшитый по сгибам белыми нитками листо- чек и з а с т а в л я л а С е р еж к у читать вслух. С е р еж а садил- ся за стол поближ е к л ам п е и охотно читал нараспев: Шестерых, моя родимая, Всех забрали шестерых. Чем-то, Родина любимая, Ты заплатишь мне за них? Жили братья все согласные, За отца был старший сын. Были соколы все ясные, Сизый голубь был один. Мой любимый, мой пригоженький, Самый младший мой сынок Уж какой бредешь дороженькой Где твой путь лежит далек? Песню слушали все, кто был в избе — б абуш к а , отец и мать Сережи , его б р а т ь я и сестры. Семья была боль- ш а я — о динн ад ц а т ь душ. Ино гда заходили на огонек со- седи, они т ож е слушали Сережкино чтение, по временам глубоко в здых а я и у тирая слезы. Некоторые слова и да- ж е целые строчки на листке были полустерты, но Сер ежк а т а к много р а з читал эту песню, что зн ал ее наи- зусть, а в листок смотрел лишь д ля пущей в аж - ности.