b000002474

сишь, но не смей себе ничего воображать. И не выдумы- вай, что это девку нашу к чему-нибудь обязывает. — Что ты, — отвечаю, — дядя Кондратий! Ведь я не мальчишка. — То-то же! Вижу, — говорил он, — что она к тебе, как шелковая ленточка к стенке льнет, да девичье серд- це забывчиво. После этого, нарочно пересилив себя, я не приезжал на Бужу с неделю. А как приехал — сразу же к дяде Кондратию. Он молча подал записку. Была она корот- кой, как летняя ночь. Слова ее хорошие, теплые, но мне показались студенее ключевой воды. Таня прощалась со мной, писала об отъезде. Кондратий потом рассказал: весь день сидела Таня на пороге,-все смотрела в лес, ждала кого-то, грустила. И такая меня тоска взяла, что в пору хоть в омут головой. Ходил я тогда по этому вот обрыву, как шаль- ной, и жизнь была не мила, солнце мне не светило, ветер не дул, и птиц было не слыхать, и цветы не пахли. Дядя Кондратий уговаривал: «Полно, говорит, тебе кручинить- ся, добрый молодец! Привыкнешь! Чего ты хотел, то и сбылось. О чем печаль! Я так скажу: не все красных де- виц, пора и серых утиц! И верно, подумал я. Сходили мы с ним на охоту, по- лазили по болотам, вечером поджа-рили утку, достали бутылку вина, посидели, как прежде, поговорили, и на другой день уехал я домой умиротворенный. По правде сказать, потом не раз еще поселялась в моем сердце смертная тоска, но я старался гнать ее от себя прочь. Все-таки я радовался за Таню и думал: это великолепно, что люди никогда не бывают довольны до- стигнутым и всегда хотят болыпего. Позднее я честно признался, что не она меня, а я ее не стою. — Вот выдумщик! — не выдержав, воскликнул Одно- тлазый, поднимаясь с земли. Он слегка присвистнул от удивления. — Благодетель, — с усмешкой сказал бухгалтер.— Меценат. — Называйте, как хотите! — Не жалкб вам этих денег? — спросил Перегудова Кирюхин. — Нет, не жалко. Поймите меня — иначе я поступить не мог. Деньги что. Не в них тут дело. Гвоздь вопроса,