b000002474

что подо нрав не подбелишься. Не случайно, думалось мне, из нашей с Алей любви ничего не вышло. Слишком разные были мы люди. — Ты преувеличиваеіііь, Танюша, — мягко возражал я собеседнице, все еще чувствуя свое превосходство. — Книги наши в общем-то правдивы. А что так кое-что при- поднято, так ты ведь тоже любишь немножко пофантази- ровать, приукрасить — знаю я. И это к лучшему. Уве- ряю — жизнь человеческая стоит того. Не вижу в этом ничего плохого. — Нет, — решительно во'зражала она. — Вы, Степан Андреевич, неверно говорите, и все-таки я права. Жизнь- то приукрашивать не надо. — Ну, хорошо, — великодушно соглашался я. — По- смотрим. Но расскажи, к примеру, поподробнее о своей жизни, без прикрас. Какая она, а? — Мне-то и рассказывать почти что нечего. Когда меня принимали в комсомол и понадобилось писать ав- тобиографию, хорошо помню — вся она уложилась в шесть строчек. — Бабушка твоя не кончила, наверное, и четырех классов церковноприходской школы? —Она была неграмотная. А мама училась в семилетке. Из своего села, — продолжала Таня ровным, спокойным голосом, — я почти никуда не выезжала. Один раз была в Уршеле, Па стекольном заводе. Там работал стёкЛо- дувом мой папа. Его я помню. Хотя была маленькая, а помню. Он был партийный. Когда в сорок первом ухо- дйл на войну, мне было десять лет. Папа подарил на память полированную глыбу стекла, а в ней были цветы. Три простых красивых цветка, вроде анютиных глазок, какие растут у нас на Буже — желтый, синий и красный. Попрощался он с нами, поцеловал маму, меня и ушел. Он потом написал в одном письме с фронта хорошие слова: «Люби свою Родину, дочка. Как никогда не за- вянут те цветы, так и наша верность отечеству неруши- ма. Мы его отстоим...» Зимой в сорок третьем году получили мы похорон- ную. Мой отец тоже погиб в сорок третьем. И общее в нашей судьбе, совпадение этих несчастий, еще больше сближало с Таней, как бы роднило с ней. А она продол- жала: