b000002474

что будь я помоложе — наверное, стал бы петь, кричать, кувыркаться по беірегу. Д а и теперь мне хотелось совер- шить что-то необыкновенное, большое, любезное людям. Я мог бы в тот час один скооить не меньше половины луга, в широком месте перѳплыть Клязьму, легко под- нятьоя на крутую гору, нарубить дров для самого боль- шого костра. Я желал быть достойным всей этой красоты, увиденной в то памятное утро, и чувствовал себя гото- вым на все: на труд, на жертву, на подвиг. В тот дёнь я был сказочно богат и мне хотелось не- медленно поделнться своими сокровищами с'кем-нибудь из друзей. Но вокруг никого не было, и я от души пожа- лел, что товарлщи не встречали со мной неповторимый рассвет над Судогдой, не видели эту редкую птичью стаю и не слышалл лихого посвиста удалой ватаги серых ку- ликов. ЗАВЕЩАНИЕ Изнуренный болезнью старый писатель Терентий Ма- карович Гурин проснулся утром с чувством облегчения. Болезнь его временно отступила, перестала душить и терзать болыо. Он лежал дома, худой, ложелтевший, жил на уколах, и вставать ему строжайше запрещалось. Комната, в которой стояла кровать, была полупуста, хорошо проветрена. На тумбочке под чехлом виднелась плшущая машинка «Олимпия», которая как бы являлась давним членом семьи. С белого подоконнвка Гурину про- зрачно светилл розоівые звездочки цветущих, вечно ра- достных и по-семейному добрых бальзаминов. Домашнее имя этому простодушному цветку было Ванька Мокрый. Терентий Макарович ло-стариковски любил его, по утрам, когда был здоров, обильно поливал комнатной водой, го- ворлл, как верному другу: — Здравствуй, Ваня. Нынче больного одолевали заботы совсем другие. Первой мыслью было: нужно отправить дочери письмо. Это послание Гуірин задумал давно, строки его посте- ленно складывались в голове во время болезни, точно от- решенные скрипки тихонько пели в усталой душе. В итоге раздумий, наверное, должно было бы полу- читься не письмо, а духовное завещание. Слово это Те-