b000002474

глашение, еел в кабину рядом с шофером, и мы поехали. Мотор гудел уверенно, ровно, точно раздольную ямщиц- кую песню пел, другие звуки сквозь его шум в кабину почти не проникали. В тепле, на мягком сиденье убаюки- вало, меня стала одолевать дремота, и, чтобы не заснуть, я спросил: — Скажите, Алексей Корнилович, почему вас прозва- ли Соловьем? Он усмехнулся и, явно не довольный тоном, каким был задан вопрос, искоса бросил на меня быстрый взгляд. — Интересно, а как вы об этом от людей слыхали: с одобрением или осуждающе? Пришлось сознаваться, что было и то и другое. Ему понравилась моя откровенность, и он, подумав, стал рас- сказывать о себе. — Случается, товарищи по гаражу упрекают меня: «Очень ты, Алексей, на работу жадный». Верно. А по- чему, хотели бы вы знать? Д а потому, что я человек счастливый. Дремоту мою как рукой сняло. Подумалось: что это за счастье — возить день-деньской кирпичи, обихаживать машину, частенько оставаться без обеда, отрываться от семьи, скитаться во время поездок. Вот и сейчас: ночь к концу, а шофер на работе... — Да, я человек счастливый,—-упрямо повторил он. — И счастьем своим в жизни обязан соловьям. Он опять чуть заметно покосился на меня, проверяя, как подействовали его слова, не смеюсь ли я над его при- знанием. Слабые с виду маленькие загорелые руки спо- койно лежали на черной, крутой баранке руля, и я ду- мал, что вот так же уверенно, как послушной машиной, почти незаметно для других управляет своей жизнью этот человек, который знает, чего он хочет. По сторонам шоссе все тянулся темный лес, но впе- реди нас, на востоке небо стало заметно светлеть, алая полоска зари над горизонтом постепенно расширялась, от нее шли кверху розово-желтые, округлые грядки об- лаков, вытянутые первым утренним ветром нам навстре- чу. Полотно дороги серебристо сверкало в сумерках, словно Млечный путь был брошен под колеса машины. Утро близилось. В приоткрытое окно кабины свежей струей тянуло воздух, на ветру колыхалась короткая ру-