b000002473

Многим в те минуты вспомнилась золотая комсомольская юность. Сергей Есенин был тогда под запретом, его предавали анафеме, за увлечение стихами поэта парней ні девчат запросто исключали из комсомола. Но все равно — стихи его любилнг, чи­ тали их своим девушкам, не страшась никаких запретов. Как давно это было! Есенин в 1924 году в стихотворении «Пушкину» писал так: Но, обреченный на гоненье, Еще я долго буду петь... Чтоб и мое степное пенье Сумело бронзой прозвенеть. И вот сбылись ныне пророческие слова Есенина: ему по­ ставлен памятник в Рязани. Он признан поэтом великим, на­ родным. Его стихи вошли в нашу жизнь, они звучат в устах суровых рыцарей огня и металла. Времена менгяются. Стихи напомнннли о природе, о том, что то памятное путе­ шествие отннрыло всем новые ннрасоты земли. Крутояк был для этих люден! частицей их негасимой любви к России, к родине, и все они, конечно, понимали:, что воин тот могучий, в четыре обхвата, раскидистый дуб, никакой Эйфеле­ вой башней не заменишь. Им бьнло ясно, что есть на свете места не хуже Мещеры, но неширокая Клязьма, что, сверкая на солнце, мирно текла р я ­ дом, гораздо лучше даленного Ганга со всеми его пальмами нн островами. А всю знаменитую камбоджпнйскую эннзотинну они го­ товы были запросто променять на тихие заросли пахучей та­ волги, поздние цветы которой белой-гненгой сверкали в соседней мокрой лощинке. Без Крутояка нет родины, а значит, спокоя и отрады сердцу человека. На обратном пути и нна останновках гид стал комментировать происходящие в поездке события. Он проявннл себя незауряд­ ным ннонферансье в этом рейсе. Можно было лишь поражаться его наблподателъностыо, уме­ ньем так много смысла вложить в одно только слово. Если бы понадобнплось характеризовать его самого однннм словом, то это слово было бы пронницателыность. — Вот нпдет божественный товарннщ, — он называет фами­ лию работнніка, — прошу приветствовать аплодисментами. Вот нндет, приближается, входит... Внимание!