b000002472

тать в журнале из номера в номер с продолжением. Роман был посвя­ щен защите бедных негров от кровавых плантаторов и назывался «В джунглях Африки». Ни в джунглях, ни в Африке я, конечно, не бывал. Живого негра никогда не видел, плантатора тоже. И о самой Африке имел смутные понятия. Но так мне нравилось. Я считал, что можно писать только об этом. По-моему это было весомо, загадоч­ но, звучно, привлекательно. И стоило того, чтобы на него тратить усилия и бумагу. Я надеялся, что людям будет интересно читать об этом, потому что самого меня в те годы интересовали не семеновские луга и леса, не березовые рощи и тихие ручьи, а именно африканские джунгли, полные хищных зверей, львов и леопардов, райских птиц и розовых фламинго. Меня занимали реки, где водились крокодилы, прельщали прерии, саванны и пампасы — места пастбищ носорогов, оленей, зебр и жирафов. Правда, я не мог бы тогда отличить пампа­ сы от папуаса, а саванну от ваниы, но все равно смело писал об этом. Меня влекли приключения, покоряли сердце смелые люди и их от­ важные поступки. Мной овладела идея защиты бедных. Ведь я сам был, хоть и мальчишка, но такой же бедняк. У меня были свои «кро­ вожадные плантаторы», вроде Семки косого — березовского кулака- скотника, для которого мы с отцом всю зиму пилили дрова. Когда я набрался храбрости и приступил к сочинению романа «В джунглях Африки», пришлось задуматься: как писать. Я вспомнил о «Голубом карбункуле» Конан-Дойля, пробовал сам писать в таком сти­ ле. Перечитал первые страницы — не понравилось. Не по силам был мне и изысканный литературный слог, многого я не знал, но пони­ мал слабым своим умишком, что содержание моего романа под ту манеру не подходит. Словно сдерживал меня этот изящный стиль, как узда сдерживает коня, когда он, резвый, просит ходу. Пытался писать под «Князя Серебряного» — тоже ничего не полу­ чилось. Не та закваска в нем была. И этот стиль мне как бы руки связывал. А пут я тогда, как и все мальчишки, не терпел никаких. Во мне было «семь пудов» всякого своеволия. Но надо было писать, а как именно — я не знал. Перепробовал еще два-три стиля, так и эдак ил примерял, — не годятся. Пришлось их отбросить. Тогда махнул я на все рукой и решил писать по-своему, как выйдет, как душа под­ скажет. Было какое-то самолюбие, что ли, а может быть это была гордость, которая звала к самостоятельности. «Ладно, — думал я, — что-нибудь да получится, как ни напишу. Буду строчить и все тут. Ведь никто не осудит. Не для кого-нибудь — для себя стараюсь». И я начал писать по-своему, ни на кого не оглядываясь, писать на «разго­ ворный манер», как определил я тогда свой, по-мальчишески воль­ ный, писательский стиль — взъерошенный, словно скачущий. И, конечно, в нем было много неумышленного, бессознательного под­ ражания всем, кого я знал.