b000002472

Чайки! Снесите отчизне Русских героев привет. Отец никогда не был матросом, но, видно, водил дружбу с моря­ ками, и они научили его петь эту раздольно-грустную песню. Кроме него, в нашем селе ее никто не знал. Мы, как могли, подпевали отцу своими слабыми голосишками. Особенно нравились нам слова: Плещут холодные волны, Бьются о берег морской, Чайки несутся в Россию, Крики их полны тоской... Дома у меня давно хранится, как дороідя и редкая семейная релик­ вия, пластинка с записью двух песен: «Кари глазки» и «Окрасился месяц багрянцем». Пластинка эта очень старая, толстая, сделана она бьиа еще для проигрывания на граммофоне. На ее наклейке изобра­ жены трубящие ангелы. >1 выпросил ее у одного знакомого, который собирал старые пластинки и как-то случайно завел ее на своем пате­ фоне для меня. Иногда я ставлю эту необыкновенную пластинку на проигрыватель радиолы и объявляю друзьям: — Слушайте, это мой отец поет. Друзья умолкают и пока из двух репродукторов «Эстонии» несутся мощные звуки песни» слушают с почтительным вниманием. Я почти не обманываю друзей. В самом деле отец пел «Кари глазки» точь-в- точь, как певец, с голоса которого записана эта пластинка, а может, даже и лучше его. Запись местами стерлась, песня звучит довольно хрипло, но у меня всегда при звуках этой песни вдруг появляются спазмы в горле, и я невольно отвертываюсь, словно вернулся вдруг лет на тридцать назад и слышу издалека живой, волнующий голос отца, отзвук моего далекого, суматошного детства. А одна песня была у отца под запретом. Он ее избегал и не пел никогда. Это песня «Златые горы». Причина была простая: заключи­ тельные слова песни Он пропил горы золотые И реки полные вина... Родные, сочувствуя Катерине, моей матери, по-крестьянски от­ кровенно и без обиняков адресовали отцу, и он хорошо знал об этом. Ему же посвящали и другую песню, с красноречивым названием «У Катюши муж гуляка». Она тоже была не в бровь, а прямо в глаз. Но самой заветной и самой любимой его песней была «Липа веко- вая». И странное дело: пел он ее очень редко, лишь в минуты необык­ новенного душевного подъема. Бывало, как запоет, заслушаешься, °бо всем на свете забудешь. Думалось, что поет он не голосом, а сердцем, каждой жилкой, каждой клеточкой своего существа.