b000002472

Я затрудняюсь определить, что, собственно, влекло к ней, но рана, нанесенная Алей Синицыной, постепенно начала зарубцовываться. И все же Таня была загадкой. Однажды встретила она меня неве­ селой, молчаливой. Я пытался рассеять ее грусть, начал рассказывать забавные исто­ рии. Она слушала, не перебивая, но ни разу не улыбнулась. «Вот вы все говорите о какой-то прекрасной, необыкновенной жизни, — воспользовавшись паузой, сказала она задумчиво. — И в книгах о ней твердят, в кино и на сцене доказывают. А я верю и не верю в это. Жизнь-то на самом деле не такая. Почему же, Степан Андреевич, о ней не пишут взаправду?» «Какая же она, по-твоему?» — спросил я, сильно озадаченный. «Суровая, — серьезно сказала Таня. И добавила: — Все труднее, чем в романах, все не так. Проше она, обыкновеннее, без всяких ваших выдумок. А такая она мне милее. Была бы я писателем, все написала бы совсем по-другому». Я смотрел на Таню и старался понять, что происходит у нее в душе, и все чаще улавливал во взгляде девушки душевный порыв, затаен­ ную грусть, скрытую досаду, какое-то совсем не девичье и непонят­ ное мне стремление. Но, странно, — это не отталкивало меня. На­ оборот, чувство уважения и любви — теперь можно сознаться в этом — с каждым разом все больше укреплялось. Мне нравилось, что она говорит не о нарядах и модах, а о жизни, о будущем, о том серьезном и большом, что заполняет душу, волнует человека, заставляет силь­ нее мечтать о счастье, крепче верить в него. Она ничуточки не подделывалась под мое настроение, не приспо­ сабливалась ко мне, как, помню, делала это Аля, — а говорила ис­ кренне, и я понимал, что все это и в самом деле занимает и волнует ее. Не случайно, думалось мне, из нашей с Алей любви ничего не вышло. Слишком разные были мы люди. «Ты преувеличиваешь, Танюша, — мягко возражал я собеседни­ це, все еще чувствуя свое превосходство. — Книги наши, в обгцем- го, правдивы. А что касается приподнятости, так ты ведь тоже лю­ бишь немножко пофантазировать — знаю я. И это к лучшему. Уве­ ряю — жизнь человеческая стоит того. Не вижу в этом ничего плохо­ го», «Нет, — решительно возражала она. — Вы, Степан Андреевич, неверно говорите, и все-таки я права. Жизнь-то приукрашивать не надо». «Ну, хорошо, — великодушно соглашался я. — Посмотрим. Рас­ скажи, к примеру, поподробнее о своей жизни, без прикрас. Какая она, а?» «Мне-то и рассказывать почти что нечего. Когда меня принимали