b000002472

«Только-то? — сказал бы, глядя на соловья, равнодушный,— А я думал, он — с курицу...» Все необыкновенно в соловье, все удивительно в нем и все непов­ торимо. Поет он днем, но поет и ночыо, когда все другие птицы молчат. Ненастье, дождь, туман, гроза неистовой соловьиной песне не помеха. Он, голосистый, способен утешать нас пением чуть ли не двадцать четыре часа в сутки и никому неизвестно, когда он ест и спит. Как истинный артист, он тратит на еду и сон поразительно мало времени. И, как настоящий гений, наш скромный соловей без­ защитен и уязвим, когда поет. Во время пения он ничего не слы­ шит, не видит и знать не хочет. Он как будто верит: я пою не для себя, а для всех на свете, и никто не может меня тронуть, не посмеет обидеть. И в это время его можно взять голой рукой, как это только что сделал Игорь. Я смотрел на соловья, на его удивительно большие, похожие на мокрую чернику глаза, которыми он отлично все видел в ночном, недоступном нам мире, и думал, что это маленькое земное диво со­ здано для нас, для услады нашего слуха, смягчения наших суровых душ, для украшения всей жизни человеческой. Это диво создано для нас, а мы, суетливые практики, не обращаем на него внимания, не пользуемся этим благом, не ценим его, как бы следовало, бываем глухи даже к самым звонким мелодиям цветущей весны, дирижером которой он является. А ведь надо бы почитать и хранить это великое чудо, как оно того в полной мере заслуживает. ...Вдоволь налюбовавшись соловьем, мы с Игорем отпустили его, он вспорхнул и скрылся в зеленой чаще. — Так вы ловите тут окуней, а я поеду, — сказал Прохоров, по­ жимая мне руку. — Только вы обязательно заходите к нам. Дом наш найти просто: как войдешь в поселок — налево', третий с краю. Я ждать буду! Он пошел к машине и на ходу велел сыну: — Игорек, нарви маме ландышей. Я вышел на берег. Река была царственно нетороплива. А над ее подернутым дымкой простором гремел за душу берущий, несмолкае­ мый соловьиный концерт. Звуки сильной песни молодца-соловейки неслись над густыми зарослями лозняка, над зеленым речным приво­ льем, раскаты ее гремели над омутами и отмелями, трели катались по всей поверхности реки от берега к берегу, словно жемчуг по стеклу. Слушая песни соловьев в этот час на реке, я думал, что многих еще сделает счастливыми, как Алексея Прохорова, этот освященный тысячелетиями песенный майский посев. Соловьи прямо в душу сеют свои хрустально-чистые песни, и семена их непременно дадут свои добрые всходы, если только душа не поросла репьем.