b000002468

люди закричали бы, указывая на него пальцами: «Это - он. Это - только он. Это - никто из нас!” И вот он ехал на крыше вагона совершить такое деяние. Поезд мчался с отчаянной стремительностью, упругий ветер бил в лицо, мимо проносились запыленные деревушки и люди в них, занятые трудом, в котором не было никакой тайны, а лишь по- вторение, и от всего этого, а также от ожидания главного события Колькина душа наполнялась ликованием. Он пел, кричал, бегал по крыше вагона, а потом даже снял ру- башку, потому что солнце жгло приятно, и стал загорать в движу- щемся напряженном воздухе, и презрительно хохотать над уехав- шими на юг одноклассниками, крича о них: «Загорать решили? Так я уже сейчас загораю, а они еще когда доберутся!» А ночью вдруг хлынул дождь. Потом град забил по крыше. Ве- тер стал ледяным и пронизывал насквозь разгоряченное солнеч- ным жаром тело Кольки. Он лёг ничком на крышу, подставив ветру И дождю свою спину, вскоре окоченевшую так, что он перестал её чувствовать. Но ни тени раскаяния не промелькнуло в его душе: он знал, что предстоят трудности, он был готов к ним, и теперь, при- жавшись грудью к холодному железу крыши, он прислушивался к всё нараставшей скорости и был рад ей, шепча про себя: «Всё бли- же... Ближе... Ближе...» А когда утром поезд остановился и Колька слез с крыши, чтоб отдохнуть и прийти в себя, он вдруг зашелся в кашле и сел прямо на пыльный перрон. Он удивился неожиданной слабости своих ног и сердито сказал исгіугавшемуся Ване: «Ерунда, сейчас встану, и поедем дальше», но вместо этого лёг на асфальт. Здесь валялись цветы, брошенные кем-то из встречающих, и Колька улёгся прямо на них. Он тотчас почувствовал их сладкий тленный запах, в голове у него закружилось, и чтобы избежать нестерпимого вращения пред- метов, Колька закрыл глаза. И сразу же стал куда-то проваливаться,