b000002467

храбрости и присел. И это черно-квадратное со страш- ным грохотом прихлопнуло меня- — Ух ты черт, не удержалась, — услышал я голос Сережки Поченцова. Сережка помог мне выкарабкать- ся. На снегу л еж а л а доска настольного тенниса- Оказывается, Сережка приставил ее к кусту, сам сел отдохнуть, а я наступил на ветку, вот доска и свалилась. Мы посидели под кустом, а когда овдышались, я ска- зал спокойно-преспокойно: — Чудак, не мог постучать ко мне. Я бы помог не- сти. Она, должна быть, тяжелющая? — Сам знаешь, — ответил Сережка, намекая на то, что я уже ощутил ее тяжесть. — Я два раза отдыхал на дороге. Меня чуть машина не сшибла в темноте. — Что у нее фары были выключены? — поинтересо- вался я, словно главным было это, а не то, что Сережка начинает исправляться и скоро у меня в отряде не будет ни одного индивидуалиста. — Она из-за угла выскочила, — ответил Сергей. — Шофер ругался уж а с как. Из-за вас, говорит, шкетов, не хочу в тюрьму попадать. я возмутился и сказал , что шофер эгоист, раз ду- мает только о себе, а не о жизни других. Сережка со- гласился, что думать только о себе плохо. После этого настольный теннис мы отнесли в спор- тивный зал. Когда стали сходиться ребята, теннис был уже установлен по всем правилам, даже сетка натянута. У наших ребят и девчонок врожденный педагогиче- ский такт. Все видели доску в зале, но никто ни слова не сказал Сережке. Правда, ко мне подбегали все, Р а я Фантикова прямо-таки цвела от счастья. З а день-два отношения с Сергеем установились сами по себе, никто уже не брезговал закатить в него снежком- А когда че- рез неделю он принес в школу новые работы, все опять говорили: «это — настояшее искусство», а у меня, как всегда, покалывало в животе. Р а я смело критиковала недостатки, и Сережка не сказал ей ни одного обидного слова. Она снова стала носить ему книжки по искусству, а Женька Старостин подарил уже не одно, а два ведра глины. Теперь, когда Василь Кириллович встретил меня и по обыкновению спросил, как поживает индивидуалист, я ответил: